Loading...
Изменить размер шрифта - +

– Вы – первым, – почему‑то переходя на “вы”, сказал капитану Полынов.

Он стоял у люка и смотрел, как Шумерин с отвычки медленно и неуклюже спускается вниз.

Психолог впервые высаживается на планету, где никто ещё не бывал. Сбывалась детские мечты, но тогда все представлялось, разумеется, не так. Как именно, помнилось плохо. Кажется, все выглядело лазоревым, сердце сжималось и ликовало от счастья, выше и лучше которого нет. Вероятно, так. Был ли он счастлив теперь? Полынов остерегался ответить: все слишком спокойно и буднично. Немного тревожно, как при взгляде с большой высоты. Но разочарования ни малейшего; может быть, так оно и выглядит – счастье большого свершения?

Шумерин встал на последнюю ступеньку. Ох, как он долго спускался! Оставался один только шаг, последний. Капитану, наконец, удалось принять достойный вид. Он выпрямился, скрестил на груди руки, взглядом измерил расстояние. У Полынова невольно защипало в горле: вот оно!

Почва выглядела необычно. Прежде всего нерезкой, словно запотели стекла шлема. Над гладким и серым, похожим на асфальт покровом возвышались как в тумане чёрные камни. Их удлиняли тени. И так – всюду. Чёрные камни в оправе асфальта.

Естественно, Шумерин прицелился ступить на ровную площадку. Немного поколебался. Высоко занёс ногу, откинул голову и шагнул, как на церемониальном марше.

И едва не упал, потому что нога ушла в “асфальт” по щиколотку. Взвилось облачко.

Бааде и Полынов, не выдержав, расхохотались, чуть более нервно, чем того требовали обстоятельства.

– Вот так штука! – присвистнул Шумерин. – Это же пыль!

Космонавты сбежали вниз. Да, капитан не ошибся: “асфальт” был густым слоем пыли, сухим туманом, закрывающим выемки почвы.

– Ну, это понятно, – сказал Бааде, – почва нагрета до двухсот градусов, сила тяжести невелика. Вот пылинки и исполняют танец броуновского движения. Смотрите, туман течёт!

Так оно и было. В “облаке”, “тумане” (или как его там ещё назвать) обозначались вихри.

Полынов давно мечтал о мгновении первой встречи с Меркурием. Но сейчас чем далее он вглядывался в пейзаж чужой планеты, тем сильней в нем росли безотчётное раздражение и неприязнь.

Огромное солнце опиралось на край Меркурия стеной белого пламени. Такой яркой, что горизонт плавился и прогибался, как под тяжестью. Равнина пылала, подожжённая нестерпимым светом. Тени на ней казались кристалликами угля, брошенными в топку.

Вверху застыло черно‑фиолетовое небо. В космическом холоде медленно шевелились багровые языки протуберанцев. Оттого ещё более усиливалось впечатление разверзнутой печи, готовой обрушить на Меркурий жар и пламя.

Но в чёрном небе от Солнца отлетели жемчужные крылья короны; в их взмахе таилась прохлада сумерек. Неистощимый полдень, непроглядная ночь, мягкий вечер – все соседствовало в противоестественном контрасте. Меркурианский воздух придавал всему налёт неправдоподобия. Он прихотливо мерцал и светился, пропитывал собой и свет и тень. Как мгла, хоть это и не было мглой. Неосязаемый трепет пространства, дрожание эфира – этому не было точного имени. Все виделось нечётко и зыбко, как сквозь струящуюся пелену, которую так и хотелось сбросить.

– Черт, – выругался Полынов, отчаянно мигая. Глаз невольно учащал движение век, чтобы устранить помеху, – стереть несуществующую слезу.

Остальные чувствовали то же самое – досаду и раздражение. Разум почему‑то не хотел принимать того, что видел глаз; это было незнакомым и неприятным ощущением.

– Никак не могу понять, что же это такое, – вздохнул, наконец, Шумерин.

– Просто мы внутри газосветной трубки, – щурясь сказал Бааде, – или внутри полярного сияния, если так больше нравится.

Быстрый переход