Хоуп чувствовал, как изящная рука деликатно поглаживает его дорогую одежду, а затем ее прикосновение стало более жестким, ритмичным. Он закрыл глаза и вообразил себе темные своды тюрем с гравюр Пиранези, преследовавшие его точно ночной кошмар, свисающую с виселицы веревочную петлю и эшафот, сухих, будто лишенных плоти людей, которых ему доводилось знавать в былые времена. Мир был полон зла, жесток, несправедлив, безжалостен, пуст, порочен, и Ньютон отлично это знал. Хоуп вдруг подумал: да, его приятель настолько уверен в собственных знаниях, что истина предстает перед ним даже здесь, на этом мирном озере, над которым в лучах солнца так и мерцает марево водяной пыли точно благословение Божье. А Ньютон все продолжал говорить об этом одиночестве, о том, что все его покинули, о страхах и каждый раз прикасался к Хоупу, прекрасно осознавая, насколько важны такие прикосновения для его друга и насколько Александру Августу необходимо ощущение этой близкости, насколько сильна потребность снова почувствовать уверенность в собственной правоте.

И по мере того, как Ньютон продолжал негромко и монотонно бормотать слова утешения, более похожие на заклинания, из глубин памяти Хоупа вдруг, словно луч солнца, возникло видение перевала Хауз-Пойнт. Но зловещие доводы Ньютона тут же окутали черной дымкой эту картину и светлый образ Мэри. Сейчас, когда эта прекрасная девушка — он видел это своим внутренним взором — находилась совсем рядом с ним, охраняя его душу от зла, даже она, как и он сам, была совершенно бессильна перед жизненным опытом и беспощадным упорством порочного человека, который в нем, Хоупе, видел лишь инструмент для осуществления собственных далеко идущих планов. И именно его — Александра Августа — он в самую последнюю очередь посвятил в свои греховные замыслы. Его дьявольская способность подчинять себе людей проистекала из слабости человеческой воли, из той мимолетной симпатии, которую многие испытывали к нему, из чувства порядочности и рамок вежливости, кои были приняты в приличном обществе, из угрызений совести, что столь знакомы натурам чистосердечным. Он брал порочное, чужеродное и в то же время занятное существо, трудился над ним, лепил его, заставляя проявлять волю, ставить цели. Его же цель, казалось, заключалась в ином: заставить человека меняться, работать над собой, и этот процесс временами бывал куда как приятней и соблазнительней, нежели сама цель. И сейчас этот страшный человек точно так же, как и прочих, лепил своего друга. Но по мере того, как лодка продолжала скользить по глади озера, Хоуп, вслушиваясь во вкрадчивые увещевания Ньютона, по-прежнему находил в своем сознании уголок, который сохранял верность Мэри…

Заключенный

Где-то глубоко, в лабиринтах сознания Хоупа таился полузабытый кошмар, который, стоило ему воскреснуть, обжигал душу болью и страхом. Он был связан с Америкой. Хоуп как-то слышал об излюбленной казни индейцев. Привязав пленного к двум лошадям за ноги, они гнали скакунов в разные стороны, и те, в безумном неистовстве, разрывали человека надвое. Самому ему никогда не доводилось видеть столь варварской казни, однако же он много раз слышал о ней, и всякий раз, как ему казалось, палачи избирали все новый и более мучительный способ убить жертву. Кровавая картина, точно иголка, всаженная в нерв, заставляла его метаться на постели в попытках отогнать ужасное видение. Проснувшись той ночью, он зубами вцепился себе в руку, заглушая рвущийся из груди крик.

Он так и не нашел в себе мужества вновь сомкнуть веки и погрузиться в сон. Вместо этого Хоуп раздвинул шторы, впуская в комнату яркую, пронизанную серебристым свечением ночь. Несмотря на теплые сумерки, его трясло крупной дрожью, и тогда он накинул на плечи бутылочного цвета пальто и уселся у окна. И все же страх не отпускал, кровавая картина ночного кошмара продолжала стоять перед глазами его, и вскоре, когда Хоупу наскучило любоваться серебристыми тенями холмов и озера, чтобы отогнать сон, он взял несколько листков бумаги и принялся писать.