Фея? Феи, это всем известно, отличаются стройностью. Злые – худобой. Еще у них, у злых фей, крючковатые носы, бородавки и челюсти, похожие на остроносую туфлю. Элис, разумеется, давно не верила в детские сказки, однако еще сложнее было бы поверить в то, что фея может быть толстой (если не сказать, жирной), и что на ней может быть надет серый брезентовый комбинезон, а поверх него – чрезвычайно грязный фартук с большим карманом. Ну и, конечно же, феи не стригут волосы “ежиком”.

Толстуха, уронив корзину, простерлась ниц посреди раскатившихся кочанов, поцеловала ногу Невилла и, поднявшись на колени, отползла.

На блестящей туфле остался черный отпечаток губ. Он медленно таял, испарялся или, наоборот, сливался с темно‑багровой кожей.

– Плохо, Лонмхи [15], – сказал Невилл, – это очень мало.

– Простите меня, брэнин [16], – с неожиданным достоинством ответила женщина, не поднимая взгляда, – но их лекари стали очень мудры.

– Должен ли я учить тебя, как выполнять твою работу?

– Нет, брэнин. Я буду трудиться усерднее.

– Несомненно. Однако мне нужно не усердие, а его плоды. Ладно, оставим это. Покажи тайарне [17] свой сад, Лонмхи.

Не выдержав мучительной неловкости – это отвратительно, когда у тебя на глазах унижают человека, – Элис выпалила:

– Лонмхи, пожалуйста, не называйте меня госпожой, мое имя Ластхоп, можно просто Элис.

У Невилла стало такое лицо, словно он услышал непристойность от младенца.

– Брэнин, – маленькие глаза окинули Элис быстрым взглядом и обратились к Невиллу, – вам нужен новый цветок?

– Госпожа моя, – он тоже смотрел на Элис, – лонмхи это не имя, это – ее место. Слово “лонмхи” означает “животное”. Ведь я сказал вам: не нужно обращать на нее внимания…

Невилл замолчал. Рука в алой перчатке коснулась висящего на поясе кинжала.

– Нет, – взмолилась толстуха, вновь простираясь на грязном полу, от сдержанного достоинства ее не осталось и следа, – брэнин, не надо! Не убивайте! Я клянусь Силой, что забуду имя, я не причиню вреда, ослепну и оглохну.

– И онемеешь.

Красивое лицо Невилла стало резким и твердым – точеный камень обтянутый кожей.

– И онемею, – повторила женщина.

– Я слышал клятву. С закатом ты уйдешь через Скатхаун Спэйр.

– Да, брэнин.

– Можешь встать. Да вернись в свой истинный облик: тайарна не может поверить в то, что ты – фея… Тайарна вообще не слишком доверчива, – пробормотал он, уже для себя, а не для лонмхи.

– Да, брэнин.

Она поднималась медленно, будто бы не веря до конца в помилование, ожидая удара, готовая каждую секунду упасть к ногам господина и вновь молить о пощаде.

Нет, она не спешила, чтобы ясно и отчетливо могла Элис увидеть Волшебное преображение. Лились на пол атласным плащом длинные волосы цвета травы, темных листьев мать‑и‑мачехи, глянцевых твердых яблок; светилась из‑под волос серебристая, тронутая золотом, как загаром, матовая и чистая кожа; зазвенели колокольчики на длинных ногтях, когда тонкая – слишком тонкая, чтобы быть красивой – рука, невыразимо изящным жестом отбросила за спину шелестящую зеленую волну. На Элис с безразличным вниманием уставились раскосые глаза. Большие, много больше, чем у людей. Цвет их был точь‑в‑точь, как вода в глубоком колодце. Не черный, но той неразличимой, глубокой темноты, что кажется чернее ночного беззвездного неба.

Платье цвета полированной меди, облегало ее фигуру плотней чулка, но лонмхи все равно казалась бесполой.