|
Он получает удовольствие. А человек не должен наслаждаться мучениями себе подобных. Исключение составляют лишь праведники, взирающие с небес на терзаемых в геенне страдальцев. Там, наверху – пожалуйста, здесь, внизу – не смей. Но опять таки, не делайте ошибки – не ищите в моих садах нарушителей десяти заповедей. Садовники выбирают цветы без оглядки на христианство, и множество убийц, прелюбодеев, воров и разбойников избегло их заботливого ухода, потому что обладали настоящим мужеством, умели по‑настоящему любить, были по‑настоящему справедливы… Слова, – он развел руками. – Я не поэт, я не могу выразить словами то, что знаю сердцем. Самое страшное чудовище может оказаться святым только потому, что душа его, пусть всего однажды, породила что‑то прекрасное, не важно, воплощенное в музыке или картине, или выразившееся в искреннем преклонении перед другой красотой.
– Если все это правда… – Элис обвела глазами бесконечный сад: цветы, цветы, цветы – люди? – виноватые лишь в том, что когда‑то, один‑единственный раз совершили что‑то плохое, что‑то, позволившее “садовнице” схватить их и принести сюда, в темноту, под землю. – Зачем вы это делаете? Я правильно поняла: ведь вы заставляете людей становиться все хуже и хуже? Разве в мире мало зла и без вас, фейри вы или кто, не важно? Господи, подумать только… – Не вспоминайте о нем, – процедил Невилл сквозь зубы, – не вспоминайте о нем, когда говорите от души. Он слышит. Подумать только, сказали вы, госпожа? Подумать только, что было бы, если б мои садовники не взращивали зло, не создавали для него условия, не подкармливали, не поливали, не ухаживали с нежностью и любовью? Что же, подумайте. Уверены ли вы, что эти люди, – он обвел рукой пестрые клумбы, – сделали бы что‑нибудь доброе? Вспомните, что я рассказал вам: о том, как мы выбираем, о том, кого мы выбираем, о тех, кто не попадет сюда, даже если возьмется грешить вдесятеро больше. Нет, Жемчужная Леди, те, чьи души красивы, находят силы жить без моего вмешательства. Те же, кто губит в себе красоту, заслуживают моих садов, ибо должны и они принести хоть какую‑то пользу. Взгляните, ведь цветы прекрасны, и не лучше ли такая красота, чем вообще никакой? – Нет, – отрезала Элис. Она слегка потерялась в чужой логике, и потому, как в соломинку вцепилась в мысль о том, что зло – это плохо. А Невилл не стал настаивать. Пожал плечами: – Воля ваша, быть может, когда‑нибудь вы измените существующий порядок. Но я привел вас сюда не только и не столько для того, чтобы показать, что делаем мы с людьми. Вам нужно понять, чем полезен страх. Тот самый, которого вас научили стыдиться, с которым научили бороться, как борются дети со страхом темноты. Вы голодны? – Слишком быстро, – Элис потерла виски, – вы могли бы не так резко менять тему? – Давайте уйдем отсюда, – он вновь предложил ей руку, и Элис с облегчением на нее оперлась: прикосновения Невилла так же, как взгляд его глаз, вопреки всему успокаивали и давали ощущение того, что мир вокруг, хоть и со странностями, однако вполне реален. Устойчив. Безопасен. Когда переходы и лестницы вывели на поверхность, в грязный дом с грязными окнами, она приготовилась моргать и щуриться на солнце, тоже не слишком чистое в окружающей грязище. Однако обошлось. Переход от тьмы к свету оказался мягким, незаметным. Вот было темно, вот – светло, второй час дня, солнце сходит с ума, небо звенит от жара. На заднем дворе, позвякивая уздечками, паслись их лошади. – Едем, – Невилл подсадил Элис в седло, развернул плащ‑невидимку, – вы ведь ничего не ели с самого утра. Откушаете со мной? Я не настаиваю на визите в замок, но, может быть, вы снизойдете до ресторана с хорошей кухней? В Испании сейчас время тапас. |
