– Вот, взгляните, брэнин, – в механическом голосе лонмхи появился вдруг оттенок чувства: удовольствия, даже некоторой гордости, – это Эрик Гарм. Вы, может быть, изволите вспомнить, я рассказывала вам о нем, когда вы были здесь в последний раз.

– Мальчик, которого обижали в школе? – Невилл внимательно разглядывал длинную плеть ползущего растения, сплошь усыпанного мелкими, но красивыми белыми цветками.

– Сорок лет назад он был мальчиком и его обижали в школе, – страшные глаза феи обратились к Элис. – Видите, госпожа, сколько умирающих цветов возле его корня? Это тоже люди. Плохие люди, которые были плохими детьми, и которых погубил Эрик Гарм, оказавшийся много хуже своих обидчиков. Он стал лекарем, мудрым лекарем. Возможно, вы знаете, госпожа, что на этих землях была война? Я старательно ухаживала за цветком, и во славу брэнина Эрик Гарм убил в этой войне многих, очень многих смертных. Он убивал десятками тысяч и думал, что убивает во благо. Брэнин мудр, и ему нравится, когда плохие люди творят зло, полагая, что делают добро. Много добра. Эрик – самый добрый в этом саду. Сейчас он в другой земле, далеко, за океаном, он уважаемый человек и продолжает творить добро, а с ним – его ученики: у человека, которого уважают, всегда много учеников.

– Если я правильно понимаю, – вполголоса объяснил Невилл, – Гарм работал в концентрационном лагере, ставил опыты над людьми, далеко не всегда удачные. А в конце войны эмигрировал.

– В Америку? – полуутвердительно уточнила Элис.

– Скорее всего. Он создает болезни… простите, не знаю, как правильно сказать это на современном языке. Чума, оспа, холера… Их много, самых разных, и Гарм старается придумать такие, от которых у людей не найдется защиты. Вы уже догадались, не правда ли: каждое растение здесь – человек, житель этого городка. Не все представлены в саду, но очень многие, и у каждого на совести какое‑нибудь зло. Лонмхи внимательно следит за всеми, начиная с младенцев, и при первой же возможности добавляет в сад новые саженцы. А дальше работает над ними, ухаживает, подталкивает к новым злодействам. По большей части, увы, в подобных садиках процветают те, кто неумерен в пьянстве, чрезмерно жесток, склонен ко лжи или распутству. Никчемные создания, даже не сознающие собственной жалкой судьбы. Вроде этих чахлых растеньиц, – он указал на умирающие цветы возле стебля Эрика Гарма. – Мне кажется порой, что люди разучились грешить. Но один такой вот Гарм способен оправдать все усилия садовника, ведь он не стал бы тем, кем стал, если бы вырос в другом окружении. Лонмхи, – кончиками пальцев он коснулся плеча феи, и та затрепетала, словно слабый ток пропустили через ее худое тело, – я доволен тобой, садовница. Я прощаю тебе недостаток смертей.

– Вы так добры ко мне, брэнин!

– Но приговора не отменяю. Сегодня на закате ты уйдешь в Лаэр.

– Слушаюсь, брэнин.

– Подождите, – вмешалась Элис, мысли которой неотступно кружились вокруг Эрика Гарма, – постойте, я не поняла. Вы что же, хотите сказать, что всякий, кто делает оружие – делает зло?

– Помилуйте, госпожа, – Невилл рассмеялся, блеснув в полутьме красивыми, но странно острыми зубами, – вы решили, что в каком‑то из моих садов есть цветок с именем вашего батюшки? Отрицать этого я не буду, но и подтвердить не могу. Что же касается оружия, то даже те, кто его использует, далеко не всегда творят злодейства. Гарм испытывает то, что создает, испытывает на людях и животных, но даже это еще не грех. Грех его в том, что ему нравятся подобные испытания. Он получает удовольствие. А человек не должен наслаждаться мучениями себе подобных. Исключение составляют лишь праведники, взирающие с небес на терзаемых в геенне страдальцев.