– Я поклялась, – невыразительным и гулким голосом проговорила фея.

– Покажи госпоже сад, – повторил приказ Невилл, – и расскажи, что ты там делаешь.

– Слушаюсь, брэнин.

– Не уверена, что мне этого хочется, – тихо сказала Элис, – не могу поверить, что вижу… то, что вижу.

– А не поверить можете? – Невилл не улыбался, но голос его потеплел. Это с лонмхи он был властелином, брэнином, что бы ни означало это слово, а для Элис оставался, или старался остаться, человеком. – Я ведь уже сказал вам, госпожа моя: все начинается со страха. Иногда страхом и заканчивается, но лишь в тех случаях, когда боятся неправильно. Не того, чего стоит бояться. Сад разбит в подвалах дома – там ему самое место, – и представляет собой любопытное зрелище, так что послушайте моего совета: идите с лонмхи. Не пожалеете. Вы ведь сказали, что хотите знать правду. Или вы надеетесь узнать ее из книжек? В ваших книгах, как я могу судить, не сказано даже о том, что нужно скрывать от фей свое имя, вряд ли вы прочтете там о моих цветниках.

– Пойти с ней  ?! А вы?

Невилл взглянул на Элис с некоторым недоумением:

– Я? Разумеется, я пойду тоже. Но я пойду в свой сад, а вы – с моей садовницей. Это… языковые тонкости. Элис, я не оставлю вас одну ни в этом доме, ни даже в этом городе. Случись с вами неприятность по моей вине, и юный Гюнхельд, пожалуй, поверит в пророчество. А я слишком стар для сильных переживаний.

Дом не зря стоял на вершине холма. И наверняка его архитектор не планировал строительство столь обширных подвалов, настоящего подземного лабиринта с винтовыми узкими лестницами, потайными дверями, тусклым освещением и фантастической резьбой на каменной кладке стен.

Здесь было уже не до стеснительности – темновато, в полу выбоины и ямы, – и Элис шла под руку с Невиллом, озираясь по сторонам, как будто была в музее. Страшные морды скалились со стен. Сверкали полированным камнем глаза, длинные хвосты чудовищ сплетались с резными цветами, а стебли цветов вились вокруг разнообразного оружия. Преимущественно древкового – копий, алебард, вил и трезубцев.

– Это старая земля, – говорил Невилл, – осторожно, госпожа моя, не споткнитесь… Старше людей. Стены здесь еще помнят нас, фейри. Вся эта красота была когда‑то на поверхности. Видите, совсем другая кладка – это оконные проемы. Когда в них светило солнце или заглядывала луна, рисунки на камне оживали, плясали и пели, рассказывали истории, страшные или веселые, охраняли покой хозяев. Теперь хозяева ушли, а те, кто остался – вот как эта лонмхи, – таятся в темноте, прячась от людей.

Фея молча скользила впереди. Платье до пола, движений не видно – тонкая тень, летит в подземных сквозняках, и перед ней раскрываются двери, раздвигаются с тихим гулом стены, расстилаются крутые лестницы.

– Пришли, – пролилось, как холодная вода в ледяную чашу, – ваш сад, брэнин.

…Это был не сад, скорее, цветник: просторная пещера, уступами спускающаяся куда‑то в неразличимую тьму, не иначе, к самому центру мира. А на уступах, как на альпийских террасах – цветы. Разные. Бледные и хрупкие, какими и полагалось им быть в синеватой здешней полутьме, и яркие, сочные, с толстыми стеблями и хрусткими от избытка соков лепестками. Цветы большие и маленькие, цветущие кусты и одинокие венчики на тонких стеблях, цветы ползучие, вьющиеся, стелющиеся по земле, цветы высокие, как подсолнухи, прямые, как копья, устремленные к сводам пещеры.