Мысль пришла из вчерашнего дня, из маленького дворика с фонтаном.

“…мы повсюду, мы ждем, мы всегда готовы напасть…”

Фейри не прячутся, люди просто не видят их. Так же и с волшебством.

Элис стянула плащ. Пожала плечами:

– Вот.

– Можно? – госпожа Гюнхельд коснулась серой ткани. – Элис, вы позволите мне… попробовать?

– Да, конечно!

Ей и самой было интересно посмотреть, как это выглядит со стороны. Одно дело, когда у нее на глазах исчез Невилл – от него и не такого можно ожидать – и совсем другое, увидеть, как станет невидимкой обычный человек. Почтенная дама, учительница к тому же.

Варвара Степановна не сразу справилась с брошью‑застежкой: стреловидный хвост дракона нужно было вставить между его длинными клыками строго определенным образом. Но с минуту повозившись перед зеркалом, госпожа Гюнхельд заставила змея прикусить хвост. И исчезла. Ахнули они с Элис на два голоса. Не прошло и секунды, а Варвара Степановна уже стягивала плащ, приговаривая, что такие потрясения в ее возрасте не проходят бесследно.

Насчет возраста она, конечно, преувеличивала, о чем Элис не замедлила сообщить. А вообще‑то, получилось весело. И потом они еще долго сидели за столом, пили чай… Странный обычай, с какой стороны не посмотри, но что‑то есть в этих русских чаепитиях. То ли они успокаивают, то ли атмосфера за столом устанавливается особенная.

Жаль только, что Курт не задержался. Впрочем, Элис и без него не заскучала. Никогда она так хорошо не проводила время в компании женщины на двадцать лет себя старше. Как‑то незаметно и очень легко она начала называть госпожу Гюнхельд просто Барбарой, и через час уже чувствовала себя так, словно болтает за чашечкой кофе чуть ли не с родной матерью.

Хотя, нет, с мамой она так никогда не разговаривала. С отцом, пожалуй, да. В его в кабинете Элис могла сидеть целыми вечерами, говорить ни о чем, слушать, просто смотреть, как он работает. А мама многого не понимала, или понимала неправильно.

Барбара рассказывала о работе в школе, о войне, о Курте. Элис, в свою очередь, – о сокурсниках, музыке, студенческих волнениях, о марихуане и о том, что хиппи в чем‑то, безусловно, правы, но ей никогда не понять до конца их борьбы с общественными устоями, потому что сама она вышла из семьи, эти устои олицетворяющей.

Она не была белой вороной, не была тихоней или заучкой. Просто в чем‑то ее взгляд на жизнь отличался от взглядов друзей. Что ж, ведь так бывает? В конце концов, если у тебя есть деньги, и папа с мамой ни за что не поймут причин, по которым ты желаешь от денег отказаться, зачем расстраивать родителей? Лучше лишний раз съездить на уик‑энд куда‑нибудь в хорошее место.

– Верно, – улыбалась Барбара.

Уж она‑то, конечно, понимала Элис. Ведь коммунисты утверждают, что быть богатым плохо, однако Барбара Гюнхельд была сравнительно богатой коммунисткой.

Словом, уходя, Элис чувствовала себя так, будто знакома с матерью Курта лет тысячу, не меньше.

А в два часа пополудни к ней приехал Курт и позвал на прогулку. Просто так.

– Нужно же вам общаться с кем‑то кроме моей матушки и этого чудища с холма.

“Мангуст – Факиру

Секретно

Сегодня, 21.06, Дочь продемонстрировала некую вещь, самое подходящее название для которой – плащ‑невидимка. Это действительно плащ, средневекового фасона, сшитый из неизвестного мне материала. Носится на плечах, возле горла закрепляется застежкой в форме дракона (фото прилагается). Застежка из неизвестного мне легкого сплава. Будучи надет и застегнут, делает носителя абсолютно невидимым для невооруженного глаза. Попытка получить фрагмент материала ни к чему не привела – материал не берут ни ножницы, ни нож, ни какие‑либо другие режущие инструменты.