|
Но Элис вспомнила какого‑то Майкла – Микаэля? Михаэля?.. я зацепился за имя, не хотел, а зацепился. Когда дева, в которую уже почти влюблен, вспоминает другого, чужого, чье имя ранит неожиданно зло… я зацепился. И по тонкой ниточке свитой из мыслей ее и памяти, из ее вины, смешной – ведь ни в чем не виновата она, моя серебряная звезда, моя фея в чашечке тюльпана – по натянутой до предела нити я соскользнул к тому, о ком вспомнила моя Элис.
Мог бы удержаться, но не стал, – очень уж тревожно вздрагивала нитка, нарушая ритм ночи и танца, все еще бьющегося в крови. Так, словно на другом конце кто‑то метался, угрожая порвать и без того непрочную связь. Я слышал слова, слова из памяти, близкой, недавней, сказанные будто сейчас, вот только что в них смех мешался со страхом, а искренность со смущением. В мире Элис не принято было изливать чувства подобным образом. “– Ты – фея или колдунья. Признайся, у тебя в прабабках точно была какая‑нибудь индейская ведьма. Я никого больше не смогу полюбить, ни одну девчонку, никогда. Ты меня заколдовала – насобирала по резервациям страшных сказок и попробовала на практике, так? Теперь или расколдуй обратно, или скажи: “да”. – Правда? – смеется в ответ Элис, еще не моя, но и не его, своя собственная Элис так же далекая от колдовства тогда, как и сейчас. – Ты обещаешь, что больше – никого? – Я клянусь! Богом, матушкой и Президентом. – Что? ЛБД? [35] – Скажешь тоже! Клянусь идеей вообще. Всеми достижениями демократии…” Смех, смех и удивление, радость, смущение, они не понимали, оба не понимали, что это – шутка или клятва верности? Имея дело с феями, лучше быть осторожней в словах. Майкл, Микаэль, Михаэль – тезка, что же ты представляешь собой, смертный, если вспоминает о тебе фея тогда, когда вообще не должна задумываться о Тварном мире?…
…Ах, досадно, неприятно, некрасиво как! Он оказался блондином, этот Майкл Кристоф Розенберг, у него была прическа в точности как у этих четверых музыкантов с Британских островов, и не мне бы говорить, но прическа эта почему‑то наводит на мысль о мужеложцах. Тезка, однако, был с женщиной. О, да! И я не стал смотреть дальше. Вернулся в себя. Имея дело с феями, лучше быть осторожней в словах.
Спальня была маленькая, вся квартирка была маленькая – просто крохотная, но в ней хватало места для собраний комитета сопротивления, и хватало подушек на полу, чтобы разместить тех, кому негде было заночевать, а банки из‑под пива можно было выбрасывать прямо во двор – все равно он был захламлен до невозможности. Если открыть окно, в квартиру полезет густая вонь, поэтому даже летом, несмотря на жару, окна здесь были наглухо закрыты, и жалюзи опущены. А в спальне была кровать. И на этой кровати Майкл занимался сейчас любовью с Энн Кейши. “Заниматься любовью”, да, именно так называет это Элис, изо всех сил стараясь не покраснеть. Она девчонка что надо, тут и говорить не о чем, но есть вещи, в которых ей до Энн расти еще и расти. А уж этот бред, вроде “не давай поцелуя без любви” и “не давай до свадьбы”… Да что там! Вот смеху‑то, родители Энн бежали из своей Румынии, спасаясь от коммунистов. И до сих пор живут тихо, как мыши, изо всех сил стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. А Энн плевать хотела, она еще на первом курсе заработала репутацию коммунистки, и уже трижды побывала в полиции за нарушение общественного порядка, читай: участие в митингах протеста. Сейчас на ней не было ничего, кроме бус в несколько рядов. И бусы Энн ритмично побрякивали в такт ревущему из динамиков рок‑н‑роллу, груди Энн так же ритмично подпрыгивали, и сама она двигалась, двигалась… о господи!… в такт, и Майкл мог только стонать от наслаждения, желая, чтобы оно длилось, длилось и длилось… Проигрыватель захрипел, будто соскочила игла… или, нет, он захрипел, как приемник, сбившийся с настройки. |
