– Что за… – Майкл не понял ни слова, не знал языка, да и плевать ему было сейчас. Но Энн замерла на нем, перестала двигаться.

– Unde pгi ta datorie sfоntа?.. – пробормотала она, повторяя непонятные слова.

В комнате похолодало, сильно похолодало, да еще потянуло какой‑то болотной сыростью.

– Какого… Энни, что ты, на хрен, несешь?!

– Он поет на румынском, – Энн оперлась руками на грудь Майкла, – какая‑то странная песня. Народная, что ли? Сейчас, переведу… Он поет:

Где же обет твой священный, мой милый?

Кто нарушает подобный,

Здесь ему горе и там, за могилой,

Горе душе его злобной.[36]

– …И над землею вечно скитаться будет душа твоя злая, – продолжил ее слова высокий чернявый парень с фантастической прической, одетый, как… как папаша Элис, когда выходит к ужину. – Тысячу лет суждено ей терзаться, в пламени вечном сгорая. Да, хорошая старая песня. Польская, а не румынская, и быть может, наивная, но в наше циничное время так не хватает наивности и веры в добро. Я не постучал, прошу великодушно простить, – он проследил взглядом за Энн, слетевшей с постели и метнувшейся в угол спальни, – у вас на дверях написано: “Welcome”.

Майкл окончательно замерз. И здорово разозлился. И… сказать ничего не успел. Энн из своего угла прошипела:

– Strigoii.

В вытянутой руке она сжимала распятие – один из множества разнообразных амулетов, которыми были увешаны ее бусы.

Парень слегка поклонился:

– Не совсем так, милая, точнее, совсем не так. А впрочем, не все ли равно? Подойди. И брось эту безделушку.

Майкл попытался вскочить с кровати. Смуглая рука поймала его за горло, слегка сдавила и толкнула обратно. Другой рукой незнакомец вцепился в короткие волосы Энн, притянул ее к себе и, наклонившись, поцеловал в шею.

Хрена там “поцеловал”! Энн, мыча, задергала ногами, струйки крови побежали по ее плечам, по груди. И Майкл смотрел, не в силах оторваться, надо было, конечно, вскочить и бежать, или хотя бы звать на помощь, но все было, как в фильмах ужасов, только по‑настоящему. А он никак не мог понять, что это – на самом деле. Что чертов педик в смокинге вообразил себя вампиром и… И у него настоящие  клыки!

Энн сползла на пол, маленькая и какая‑то белая, несмотря на смуглую кожу. Осталась лежать, свернувшись в клубок.

Вампир достал из пакетика на столе бумажный платок, промокнул губы, и посмотрел на Майкла:

– Ну что, пойдем, клятвопреступник? Не то, чтобы это входило в мои обязанности, но в твоем деле у меня личный интерес.

– К‑куда? – каркнул Майкл. – Куда идти?

Тонкие пальцы с когтями вновь легли на его шею. Холодные пальцы:

– Далеко.

Давно и далеко…

Принц Наэйр не был змеем, хоть и носил змеиное имя. И не чувствовал он никакого сродства с ангелами, чьи тела были ветер, а одежды – свет. Однако у него были крылья, и, убийства ли стали тому причиной, а может быть, просто подошло время, крылья его изменились. Мягкие серебристые перья схватились вдоль края тончайшей и прочной пленкой, блистающей мириадами острых граней. Теперь, когда Наэйр разворачивал крылья, шелковистые переливы света в них пронзались разноцветными искрами, словно бриллиантовые нити протянулись вдоль каждого, даже самого малого перышка.

– Не знаю, что это, – сказал князь, когда сын, нарушив строгий запрет, рассказал ему о переменах и развернул крылья, будучи в Тварном мире, – не знаю.