Она ведь, умудрённая природой,

ловила женским внутренним чутьём:

родителям в делах такого рода

стоять нельзя упорно на своём.

И мама прикрывала наши встречи:

отцу не говорила ничего.

А мне теперь жилось гораздо легче –

я сохранила друга своего.

3

Мне было десять лет, когда всё это

произошло. Прошёл учебный год

ещё один. Опять настало лето.

На дачу мы приехали и вот:

осталось всё как прежде, с Ромкой снова

играли… Во дворе ему качель

наладил дедушка. Высокий сук – основа.

Верёвки две повесил он на ель.

А между ними – тонкая дощечка,

что, кажется, вот вот – и пополам…

Но, впрочем, крепко держит человечка,

что весит тридцать с чем то килограмм.

Часами мы раскачивались с силой:

кто выше? Ромка был смелей чуть чуть.

Летали мы, и солнце нас слепило,

дощечка прыгала, качалась ёлка – жуть…

Земля и небо смешивались в кашу,

кружилась голова от высоты.

Вдруг Ромка снизу мне сказал:

"А Маша

из класса моего храбрей, чем ты!

Она у нас действительно "крутая".

С ней каждый парень подружиться рад…"

Я молча Ромку слушала, летая

стремительно до солнца и назад.

"Ну, а она красивая?"

Вопрос тот

я задала ему, качнувшись вверх.

"Ну… я не знаю… – он замялся, – просто…"

"Глаза какие?"

"…Вроде как у всех…

Зато она такая каратистка,

что вот тебя одной рукой сшибёт!"

Я возразила, пролетая низко:

"А я ношу с собою огнемёт!"

"У Машки – танк. – сказал серьёзно Ромка. 

В квартире прямо. Честно.

Сам видал…"

"Да врёшь ты всё!" – я выкрикнула громко.

Беседа переплавилась в скандал.

"Ещё скажу тебе такую штуку… –

ввернул Роман последний аргумент, 

…мы в школу ходим с ней всегда за рУку…"

В верёвки впилась я, и как цемент

твердели пальцы… Ничего такого

со мною не случалось никогда,

та злость была принципиально новой,

и я кричала Ромке:

"Ерунда!

Не верю! Врёшь!"

Я спрыгнула с качели,

ударив ногу, прямо на лету,

и, сдерживая слёзы еле еле:

"Я набрала большую высоту?" –

спросила Ромку. Он пожал плечами:

"Нормальную. Но Машка может ведь

повыше…"

Солнце скалилось лучами.

Нога болела. Чтоб не зареветь,

я собрала в кулак остатки воли.

Надолго, знала я, не хватит их.

Мне было больно даже не от боли…

Мой голос стал вдруг непривычно тих:

"Прости, но я ударила колено

и не могу качаться. Я – домой."

Навстречу мне попалась тётя Лена,

соседка, и вскричала:

"Боже мой!

Ты где так сильно рассадила ногу?"

Взглянула на себя впервые я:

обида отпускала понемногу,

а кровь текла с коленки в три ручья.

"До свадьбы заживёт! Мы бинтик белый

приложим. Мазью смажем. Погоди!"

Сдалась и облегчённо заревела

я тут же на её большой груди.

4

На будущее лето Ромка поздно

на дачу выехал, а я – наоборот.