Ковалевская усаживает меня в глубокое, неудобное для ведения допроса кресло, потому что в нем я откидываюсь на предательски податливую спинку, сиденье низ кое, колени торчат, едва не возвышаясь над плечами. В такой позиции даже флиртовать не очень удобно, не говоря уж о «раскалывании» скорее всего не желающей сознаваться в грехах женщины.

— Вы, конечно, извините, Валентина Николаевна…

С этими словами встаю и пересаживаюсь на диван.

Здесь гораздо удобнее, руки можно упереть в черный неполированный журнальный столик, наклониться над сжавшейся в кресле Валентиной и спросить зловещим шепотом: «Ну что, гражданка Ковалевская, будем сознаваться?!»

Ей не остается ничего другого, как сесть в кресло, где мгновение назад барахтался я. Ковалевской тоже не хочется утопать в его расслабляющей мягкости, но ничего не поделаешь, форма нашей беседы не подразумевает сидения рядышком.

— Как вы сказали? — спросила она. — Вы говорите, что Василий Дмитриевич умер?

— Да, Валентина Николаевна. А вы не знали?

— Господи! Да откуда же?!..

Я вижу, что она волнуется, хотя всеми силами старается это скрыть. Она теряется в догадках о том, что мне известно, откуда я узнал о ней. Возможно, она винит в этом покойного Васю. Во всяком случае, слез, а главное, слов раскаяния на первой минуте встречи не предвидится. Что ж, время терпит.

— Валентина Николаевна, расскажите о своем знакомстве со Скворцовым.

— Стоит ли об этом сейчас? — с оттенком мелодраматизма в хрипловатом от напряжения голосе спросила она.

— Стоит. И желательно поподробней…

Пока она собиралась с мыслями, я, рассеянно поводя взглядом, осмотрел помещение. Меня, признаться, интересовало, в какой комнате Валентина занималась с полковником любовью, как и откуда можно было эти замечательные сцены сфотографировать. Одно ясно — происходило это не в гостиной — диванчик, на котором я сижу, плохо приспособлен для тех позиций, что запечатлел не лишенный остроумия шантажист. Квартира у Ковалевской двухкомнатная, так что, скорее всего, дело было в спальне. И это вполне естественно.

Тем временем Валентина решила, что уже пора говорить:

— Скажите, а как к вам следует обращаться? Гражданин следователь? Или господин?..

— Обращаться пока можно по имени-отчеству — Александр Борисович.

— Очень приятно! Так вот, Александр Борисович, офицеры, они кокетливы, как барышни… Не замечали?

— Да нет вроде, — удивляюсь я.

— И напрасно! Это потому, что вы штатский человек. Господа офицеры, которые еще не спились, не опустились и не утратили перспективы, очень следят за своим внешним видом. Многие предпочитают не получать обмундирование на складе и потом подгонять по фигуре. Это плебейство! Большинство заказывают кителя и шинели у нас в ателье. Там, на рабочем, так сказать, месте, мы и познакомились с Василием Дмитриевичем… Скажите, — вдруг повысила она голос, — он погиб при исполнении служебных обязанностей?!..

Вот ведь швея-артистка, понимаешь ты!

— Василий Дмитриевич скончался от обширного инфаркта, — суховато сообщил я. — Умер недалеко отсюда, во дворе, как отставник. Впрочем, учитывая специфику его работы, можно предполагать все что угодно, даже то, что погиб на задании. Вы ведь знаете, чем он занимался?

— Н-нет, — покачала головой Валентина. — Странно, такой крепкий мужчина — и вдруг инфаркт…

— Вы давно знакомы?

— Не очень. Чуть больше полугода. А если учесть, что виделись мы довольно редко…

— Что вас связывало, Валентина Николаевна? — как можно любезнее задал я щекотливый вопрос.