Медленно, поглаживая Шварца левой рукой, чтобы он перестал мяукать, я сняла правой рукой крышку с барабана. Мать Шварца опустила одну лапу, подняла другую и начала ее лизать. Я взяла Шварца, одним проворным движением сунула его в полость барабана, схватив взамен свои барабанные палочки, захлопнула крышку, сдвинула барабан вперед, а когда мать-кошка резко повернула голову и увидела меня, а потом и мой отчаянно мяукающий барабан, я отбила громкую, отвлекающую барабанную дробь:

Я промаршировала до самого дома, поднимая колени высоко, словно мажоретка. Озадаченная мать-кошка неуверенно посмотрела на меня и, мяукая, пошла за мной на благоразумном расстоянии. Барабан мяукал в ответ. Я отчаянно барабанила. Мое сердце барабанило. А потом, когда кошка начала меня догонять, я как бешеная бросилась бежать, вскарабкалась по заднему крыльцу и захлопнула заднюю дверь, которая вела через прачечную в дом. Глубокая мойка, полная замоченного белого белья, говорила, что новая прачка вышла всего на минуту. Припертая к стенке, я опасливо выглянула в окно. Мать-кошка бродила под дверью. Она остановилась, понюхала землю.

– Шварц! – мяукнула она.

Шварц отчаянно мяукал из барабана. Мать посмотрела вокруг, на дверь, на небо, но не могла понять, откуда исходит звук.

– Шварц! Где ты? – мяукнула она.

– БАХ, БАХ! – грянуло ружье.

Мать-кошка бросилась прочь.

Я вытащила мяукающего котенка из барабана. Его маленькая человеческая мордочка морщилась от «мяу». Мне хотелось бросить его в мойку и остановить мяуканье. Вместо этого я подняла экран и вышвырнула мяукающий комок из окна. Я услышала, как он со стуком приземлился, а через несколько мгновений увидела, как он с мяуканьем выползает из-под тени дома и ковыляет вперед. Матери-кошки не было.

В то утро я, должно быть, раз десять подходила к окну и смотрела, как ушибленный котенок хромает через лужайку. Меня подмывало пойти и положить его на пороге угольного сарая, но мать запретила мне выходить из дома. Какой-то чокнутый незаконно охотился в апельсиновой роще. Вызвали полицию. Примерно перед обедом стрельба прекратилась. Я выглянула в окно прачечной. Котенка не было.

Той ночью я резко проснулась от плохого сна, который не могла вспомнить. В те дни мы спали под москитными сетками, натянутыми между четырьмя столбами по углам наших кроватей. Сквозь белую сетку все в темноте казалось эфемерным: призрачный комод, призрачная коробка для игрушек, призрачные занавески. Той ночью в изножье моей кровати, тыкаясь мордой в прозрачную сетку, облегавшую ее подобно жуткой посмертной маске, сидела черная мать-кошка. Я заледенела от ужаса. Она смотрела на меня светящимися глазами и тихо, протяжно мяукала. Я закрыла глаза и снова их открыла. Она сидела на том же месте и завывала до рассвета. Потом я увидела, как она встала, прыгнула и, со стуком приземлившись на пол, убежала прочь по коридору и вниз по лестнице. Наутро я в слезах рассказала матери, что у моей постели всю ночь просидела кошка.

– Невозможно, – сказала она, и, чтобы убедиться в этом, мы обошли дом, проверяя щеколды и окна.