Учитывая долгую историю безрассудных и не афишируемых ранних экспериментов, нам с Региной показалось вполне допустимым и даже вероятным, что ученик лондонского хирурга может случайно открыть хирургические возможности эфира. Невозможно было устоять перед шансом описать страх, замешательство и восхищение, которые, как мы представляли, непременно вызовет такое открытие.

Если вас, как мы и надеялись, увлекла драматичность, отвага и безумство викторианского медицинского мира – знайте, что вы не одиноки. Мы тоже это пережили.

* * *

Об этом романе мне обычно задают два вопроса: почему и как.

На первый вопрос – почему я решила написать о медицинском мире 40-х годов XIX века – ответить проще. Если честно, я просто не смогла устоять. После прочтения главы о студентах-медиках в увлекательной работе Дэвида Маккалоу «Большое путешествие: американцы в Париже» я не смогла найти достаточно исторических книг, чтобы утолить жажду знаний. История – по которой у меня, кстати, ученая степень – с самого детства была одним из самых моих больших увлечений, но никогда меня так не прельщала одна узкая область знаний. Сколько в ней величия! Сколько самомнения! Сколько невероятной смелости и душераздирающего невежества!

Я разыскала оцифрованные каталоги медицинских журналов того времени – своего рода онлайн-микрофиши – и на несколько часов погрузилась в изучение красочно описанных случаев. Не передать словами удивление, которое я испытала, поняв, что теперь знаю, какого цвета и текстуры бывает язык у женщины, страдающей припадками. Я наблюдала, как состояние туберкулезного больного в течение трех часов неожиданно улучшалось, а затем наступало резкое ухудшение. Я читала, затаив дыхание, иногда со слезами на глазах, надеясь на другой исход событий, совершившихся почти двести лет назад. Я полюбила незнакомцев, которые попадались мне в историях болезни, их нарывы и волдыри, раковые опухоли и методы лечения.

К написанию этого романа меня подтолкнули исключительно эмоции. Целых пять лет я исследовала и читала, и каждый новый кусочек захватывающей правды был настолько убедителен, что захотелось поделиться ею с другими. Но она была слишком значительной, слишком запутанной, слишком хлопотной, чтобы с ней можно было разобраться в одиночку. И тут мы подходим ко второму вопросу: как.

Многие удивляются, что у одного художественного произведения два автора. Нас спрашивают: как же вы работаете? какие главы принадлежат Джайме, а какие вам? Хочу подчеркнуть, что мне не принадлежит ни одна. И принадлежат все. А теперь позвольте объяснить.

Джайма – женщина огромного ума и таланта. С ней, и только с ней, я могла бы сотрудничать в этом начинании, и не только потому, что испытываю к ней любовь и доверие. Я полагаюсь на ее знания и мастерство. Она написала несколько исторических романов, очень хорошо изучила викторианскую Англию и анатомию человека. Но самое главное – она верит моему мнению и поддерживает его, как и я поддерживаю ее. Когда мы пишем, самолюбие молчит. Наша общая цель – сюжет, и только сюжет, а также стремление воздать должное мужчинам и женщинам, вдохновившим нас на творчество.

Наша работа основана на тесном единстве и целеустремленном сотрудничестве. И я ни одному писателю не посоветую браться за подобное дело, если рядом нет такой Джаймы. Как правило, первый черновик мы пишем врозь, распределяя между собой сцены. Потом бесчисленными часами мы вместе редактируем и дополняем текст, пока предложение, которое начала я, не заканчивается росчерком Джаймы, а дом, который строит она, не украшается моими газовыми лампами и высокими окнами. Каждый абзац мы обе тщательно вынашиваем, взвешиваем, обсуждаем и шлифуем.

Кроме того, к каждой странице приложили руку призраки давно ушедших пациентов и врачей, близких нам по духу, как наше следующее слово, как следующий удар сердца.