Клоун вскакивает и делает колесо по сцене, руки у него слегка трясутся, так что в верхней части колеса он чуть не падает.

Клоун: Тонкие миры!! Да! Да! Да! Да! И как я не додумался?

Поэт (про себя): Не удивительно... (громко): Сквозь тонкие миры - ведь это так же сильно влияет на событий ход земной. Возьмешься, Клоун?!

Клоун: Возьмусь! Не будет семерых, а черт с ним с домом! Пусть обстоится там до обалденья!

Поэт: Ага... хоть было бы лучше, если бы она взялась (кивает в сторону Жницы, та не реагирует) но и мы сгодимся. Изящный ход - своими же мозгами, себя загубят. Я гений, да?

Клоун: Сказал бы кто ты, но нам работать вместе. Приступим друг мой!

Поэт: Приступим!

Вместе поднимаются и творят, отчаянно взмахивая руками в сторону земного шара и яростно споря. После завершения труда бессильно опускаются обратно на подмостки. Клоун шумно отдувается. Вдвоем они неприязненно посматривают на Жницу.

Клоун: Одно я не пойму... что она вообще здесь делает?

Жница (Молчит, молчком, однако приходит в голову, что она знает что-то недоступное остальным).

На земле начинается закат. Из космоса это так же красиво, но напрочь лишено всякой патетики и мистической окраски.

В самый прекрасный момент прощания со днем вконец озлобившийся Клоун смачно плюет в сторону земного шара.

Катрен второй.

СНЫ.

Is this just fantasy?

Революционер.

В первый день весны Алексей Красноцветов заснул и увидел сон.

Мнилось ему, что стоит он посреди цветущей летней лужайки, и теплый ветерок колышет ему волосы, а сверху пригревает ласковое июльское солнышко.

Но что-то странное было в этой лужайке. Красноцветов мигнул, втянул носом воздух.

Лужайка была черно-белой.

Как в старых фильмах, когда даже сама пленка кажется покрыта пылью от времени. И небо было черно-белым, и черно-белые облака плыли по нему, а снизу сверкающему белому солнцу приветливо качали головками черно-белые цветы. Мир выцвел. Красноцветов подумал, что, наверное, надо испугаться такому явлению не видеть цвета это ж почти что быть слепым! Но не испугался, потому что полностью черно-белым лужок все-таки не был.

Над травой плавал текучий, полупрозрачный туман диких кислотных расцветок, он был слоистым, где-то густым, а где-то подобен прозрачной кисее. Он колыхался, менялся слоями, как грозовые тучи, закручивался в крошечные водовороты, воронки и смерчи. Делал он это, впрочем, совершенно бесшумно.

И опять захотелось Красноцветову испугаться, больно уж дико было кругом (ему пришло в голову, что такой эффект может возникнуть от наркотика, он читал об этом, но ведь точно знал что никаких наркотиков не принимал!)

Тогда он просто закрыл глаза, спасаясь от мельтешения цветных вуалей, что вились вокруг подобно флагам на демонстрации душевнобольных.

А вуали не исчезли. Остались под веками, как остаются фиолетовые тени на сетчатке, стоит глянуть на солнце. Красноцветову подумалось, что, возможно, он видит ауры - жизненную силу травы и деревьев, и цветов, но потом отмел эту мысль - какие уж там ауры, он цвета то больше не видит.

Кроме того, Алексей Сергеевич неожиданно сообразил, что видит их, в общем то, не глазами. Ноздрями он их видел, ноздрями.

Чувство было до того необычным, что он изумленно фыркнул. И тотчас перед его закрытыми веками возник давно знакомый силуэт, присел на травяную кисею (совсем не зеленую, а медово-золотистую), и дружелюбно взмахнул кисеей хвоста. Вернее взмахнула.

Красноцветов открыл глаза и увидел Альму. Большая овчарка, почему-то стала еще больше. В черно-белых (он помнил, что они были медовые, почти как нынешняя трава) светился ум и понимание.

-Это ты Альма? - спросил Красноцветов, - пришла ко мне?

-Пришла, - кивнула Альма, - я всегда с тобой, помни это.