— Проснулась? — фальшиво обрадовался Паша. — Вот и отлично. Сигаретку хочешь? Анна молча кивнула. Она боялась говорить. Ей казалось, что звук собственного голоса способен вызвать из черных недр ада испепеляющее пламя боли. Щелкнула за спиной зажигалка. Поплыл в обжигающе-холодном воздухе сизый табачный дымок.

— Держи, — Паша вставил сигарету в разбитые губы девушки, обошел стул, присел на корточки, заглянул в глаза. От этого взгляда Анна едва не выронила сигарету. — Кури, кури, — подбодрил ее Паша. — Никто тебя не тронет. Кури спокойно. — Он заботливо забирал сигарету после каждой затяжки и так же заботливо, с мягким участием, снова вставлял фильтр в разбитые губы девушки. — А ты что, и правда подумала, будто я тебе сухожилия перережу? А? Странная ты какая. Мы же не звери. Вот Георгий приказал тебя убить. Да, — для убедительности он мотнул головой. — Честное слово. Сволочь, да? Никому ничего не прощает. Ну, бывает, оступился человек. Что же теперь, каждого убивать, что ли, за это? Так никакого народу в стране не останется. Даже по Уголовному кодексу условное наказание предусмотрено. Для тех, кто в первый раз набедокурил. Я знаешь что? Я так сделаю… — Паша придвинулся ближе, зашептал жарко: — Я тебя отпущу. Честно. Хочешь верь, хочешь нет. Дело твое. А я просто возьму и отпущу. Мне тебя жалко. Нормальная девчонка. Еще жить да жить. Конечно, в Москве нам оставаться нельзя будет, придется уехать. Тебе в одну сторону, мне в другую. Иначе твой Георгий сам меня замочит. Лично. Я же говорю, он — сука рваная, беспредельщик, падло. И дружку твоему тоже уехать придется. На него уже заказ есть. Кстати, предупредить бы его.

— Я-а-а… — говорить было больно. Не просто больно, мучительно больно. — …Не знаю…

— Что, собственных друзей не знаешь? Пацан такой, молоденький совсем. Ну светленький такой, кареглазый, ну? — принялся объяснять Паша и, заметив на лице жертвы полное непонимание, загорячился. — Ну, такой, ну? Ну стройный еще такой, ну? Вспомнила? — Анна отрицательно покачала головой. Она находилась в том состоянии, когда боль перестает существовать сама по себе. Она сливается с телом и становится частью его, вроде руки или ноги. Без боли тела просто не будет. И все-таки… Анне очень хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Она устала. Невероятно устала. — Ну он еще приходил к тебе, когда мы в баню ездили, ну? Вспомнила, нет? Анна рассказала бы этому страшному человеку все. Все, что знала. Все, что не касалось Костика. За Костика она была готова умереть. Но за его друзей? Нет уж, увольте. Анна не назвала имя Славы не потому, что ей было жалко этого смазливого парня, — себя ей было жаль гораздо больше, — а потому, что не могла найти ответа на один простой вопрос: как выдать плечистым палачам стройного Славу, не выдав при этом Костика?

— Вспомнила, спрашиваю, нет? — продолжал допытываться Паша. Анна кивнула утвердительно.

— Ну слава Богу. Как его найти?

— Адрес… не знаю. Где-то… на юго-западе… А учится… — девушка задохнулась от боли. — В… институте культуры…

— В институте культуры, говоришь? Та-ак, — Паша выпрямился, кивнул напарнику. — Смотайся-ка в этот институт, найди сопляка и привези сюда. Только смотри, поаккуратнее. Народу там много, а нам лишние свидетели ни к чему. Знаешь, как сделай? Заставь его в машину добровольно сесть.

— Как?

— Да просто, Витя. Просто. Чего ж тебя всему учить-то надо? Отведи потихоньку в сторонку и скажи, что эта лахудра, — кивок в сторону беспомощной жертвы, — просила разыскать ее брательника и мухой рыть сюда.