Сказать по правде, странный это был дом - без радио, без холодильника и телевизора. Молочные продукты, квашенную капусту и копченые окорока хранили здесь в допотопном погребе, а в обширной прихожей - той самой, в которой баловались сейчас двое братков, пахло медом и висели вдоль стен сотни травяных веников. Тут же стояли рамки с сотами, вились сердитые пчелы. В горнице, где еще недавно выхаживали Маргариту, а несколькими днями позже самого Зимина, теперь сидели с пряжей женщины. Задания им Горбунья выдавала практически ежедневно, и временами дом начинал напоминать Стасу маленькую прядильную фабрику. В короткой беседе Мариночка успела поведать ему, что шали и носки отвозили потом на железнодорожные станции, где и продавали проезжим. Этим не то чтобы жили, но Горбунья изначально заявила, что иметь дело с ворованными деньгами не собирается. Что и говорить, старуха была с норовом, и не будь у нее чудесного дара погружать людей в транс, давно бы лесная братия ее шлепнула. Но шлепнуть бабулю не позволял Атаман. Горбунья умела заговаривать раны, умела усмирять боль, и потому до поры до времени старуху терпели. Впрочем, самого Зимина она лечила несколько иными методами, ничуть не заботясь о снижении болевого порога. Даже сейчас, когда первый кризис миновал, бальзам старой колдуньи продолжал жечь рану с такой силой, что временами Стас не мог ни сидеть, ни лежать. Сомнамбулой он бродил по комнатам и вокруг избы, старательно избегая сочувствующих взглядов. Некоторое облегчение наступило только сегодня, что и подтолкнуло Зимина на короткую вылазку.

Лес, что окружал деревушку, был великолепен. Мошкара практически не докучала, природа дышала умиротворенностью и покоем. Не посапывай рядом сумрачный Рот с карабином на шее, Стас мог бы себя уверить, что попал на курорт, где и проходит очередное лечение от застарелых ран. Мысленно он попытался пересчитать все пули и осколки, что в разное время выковыривали из него щипцами, руками и ланцетами, но точного числа так и не сумел определить. Очень уж внушительными получались цифры, и по всему выходило, что лечение Горбуньи оставляло позади все известные ему достижения медицины. Конечно, от боли он готов был грызть собственные ногти и ходить по потолку, но и бессонница его совершенно не мучила. Все та же старуха с безжалостным спокойствием усыпляла его дважды в сутки, позволяя организму нормально отдохнуть. Наверное, и боль она легко могла бы унять, однако не делала этого. Доводы ее были Стасу понятны. Нечто подобное он наблюдал однажды на фронте, когда главврач полевого госпиталя бил их по рукам, отбирая таблетки обезболивающего. «Боль, - брызгая слюной, кричал он, - ваш главный союзник! Если рана болит, значит, не нагнаивается, значит, быстрее происходит заживление!». И он же отнимал у больных палочки с костылями, заставляя уже на третий и четвертый день канделять на своих двоих, прокладывая маршруты вокруг лазарета. Чем-то подобным занимался сейчас и Зимин. Движение отвлекало от боли, помогало отвлечься от давящей действительности…

Сидя на крыльце, он почти задремал, когда за спиной скрипнула дверь и на крыльцо вышла Горбунья. На охранника она даже не взглянула, и все же Рот повел себя странно - неестественно выпрямился, глазами замер на какой-то далекой одному ему видимой точке. Старуха же заговорила не сразу, некоторое время молчала, словно подбирая нужные слова. Стас был готов услышать от нее все, что угодно, и все же вопрос Горбуньи прозвучал неожиданно:

- Твоих-то когда здесь ждать?

Зимин, не удержавшись, снова взглянул на охранника. Но Рот пребывал в той же позе, одеревенев лицом и телом.

- Не бойся, он ничего не слышит.

- Спит?

- Можно сказать, и так.

- А девушки? Их ты тоже одурманила? - Стас покосился на старуху. - Я же видел, какими они стали. Какие-то замороженные, неразговорчивые. Точь-в-точь монашки из монастыря.