За упоительно прекрасное вранье в глаза галактическому сообществу пират Люнеманн получил соответствующую техническую информацию.

    Годы идут. Биопластиковый костюм замедляет старение, но не может его отменить.

    У Тиши болят ноги.

    Она изменила привычке: надела мягкие туфли вместо всегдашних лодочек, и ходит по кораблю бесшумно, как пушистая кошка. Но после всех минувших десятилетий нет нужды слышать ее шагов.

    Так близость весны ощущают деревья; так животные предчувствуют катаклизм; так вздрагивает человек под пристальным взглядом в спину.

    Элия приподнимается, ища глазами вошедшую.

    Она вынимает изо рта последнюю шпильку, чтобы заколоть на затылке тяжелый узел. Улыбается тепло и дремотно: глубже становятся лучики-морщинки у серых глаз. Гребень в волосах инкрустирован серебром и чуть поблескивает в мягком свете стенных панелей. Местра Надеждина не обращается к хирургам, не пользуется омолаживающими средствами декоративного ряда. Она достаточно долго пробыла ослепительной женщиной, чтобы спокойно превратиться в добрую бабушку.

    -  Верю в тебя, - внезапно декламирует Ценкович, - дорогую подругу мою. Эта вера от пули меня темной ночью хранила. Радостно мне - я спокоен в смертельном бою…

    Алентипална смеется, укоризненно поднимая брови. Грозит пальцем.

    -  Так оно и есть, - разводит руками Элия, - о прекраснейшая из женщин…

    -  Врун! - та строит гримаску. - Я и смолоду-то не была красива. А теперь я старая кошелка.

    -  Я человек кристальной честности. Особенно в профиль, - заявляет Элия. - И свидетельствую, положа руку на сердце - ты прекраснейшая из женщин.

    -  А я настаиваю на том, что я кошелка! - веселится Бабушка.

    -  Нет, - обреченно заключает Борода. - Никогда, никогда человек не сможет понять женщину.

    Она всплескивает руками, хватается за голову. Сев в кресло напротив, опускает подбородок на пальцы.

    -  Завтра в это же время будем на Терре, - упреждает Элия ее вопрос. - Как ты себя чувствуешь?

    Тиша медлит, прислушиваясь к себе: интерес не праздный.

    -  Мне и не было особенно плохо, - не слишком уверенно отвечает она.

    Старый врач качает головой. Молчаливо благословляет долгие перелеты. Никакие уговоры, никакие попытки держать ее в блаженном неведении не достигли бы цели: Тише стыдно отдыхать. Она слишком многое может сделать. Слишком многие нуждаются в помощи. С нее бы сталось загнать себя, и мысли не допустив, что она куда ценнее для мира, чем те, за кого тревожится.

    Только поэтому Элия с Иваном отпускают ее в поездки инкогнито. Пусть тратит силы на детей-инвалидов, но хотя бы восстанавливается за недели вынужденного бездействия в пути. Дома, на Урале, тоже достаточно проблем, чтобы занять ими каждую минуту.

    -  А где Ваня? - спрашивает она, потирая лоб.

    -  Корпит, - кратко отвечает Элия и объясняет, - над люнеманновской документацией. У Арийца каждая вошь на учете. Не побалуешь. Ваня тамошний Браконьерский кодекс увидал, «Ох! - сказал, - что ж я маленьким не сдох?» и сел изучать.

    Тиша полусонно улыбается шутке.

    Она порядком побаивалась и охраны Начальника Порта, и самого Рихарда. Только давняя привычка забывать о себе и делать нужное неприятное дело не дала отказаться от предложения Элии. Но чуть ли не молитвенный взгляд Люнеманна и почти джентльменская выдержанность представителей вражеской расы сделали свое дело.