Вчера они пережили жестокое унижение. Дикки поблагодарил «Детей счастья». А фанатам не сказал ни слова! Подлинным фанатам! Что ни говори, а за полмесяца статус подлинного фаната не завоюешь!

— Я, например, дралась, — замечает хорошенькая рыжеволосая девушка. — Вцепилась одному в волосы и стала тянуть!

— И я, и я тоже…

— А чтобы их перекричать, — сказал парикмахер Марсьаль, — я запел так громко, что потом пришлось принимать таблетки «пульмоль», правда, Жан-Пьер?

— И все это потому, — резко подытожила Эльза, — что клуб остался без руководства!

Жанина делает робкую попытку возразить.

— Это правда! — кричат фанаты.

— Ты уже не справляешься!

— Сделай что-нибудь!

Подталкивая, будто танк, кресло своего брата, вперед прорывается Мари Бодуэн. Все сразу смолкают.

— Должен сказать, — произносит тихим голосом Жорж, — что мне, дорогая Жанина, столь многим обязанному Дикки, чрезвычайно больно думать, что он разочаровался в нас.

Печальный гул одобрения был эхом этих слов.

— Мне так хотелось чем-то отблагодарить его за то, что он для меня сделал! Помочь в тот момент, когда на него обрушилась людская злоба… Я никого не хочу обвинять, но все же в Кабри не удалось поставить мое кресло в зале. Я прекрасно понимаю, что говорю только о себе, но я ведь заметил, что мое присутствие кое о чем все же свидетельствует, не правда ли, внушает определенное уважение, способствует, пусть в незначительной мере…

— Он прав, — поддержал его Марсьаль с такой убежденностью, что даже стал заикаться. — А на а… на аренах нас посадили так высоко, что весь эф… весь эффект пропал, и все же я кричал, да, я орал, могу прямо это сказать, а где были другие в то время? В четвертом, в пятом ряду… Я, Жанина, рыдал от злости, рыдал, клянусь вам, правда, Жан-Пьер? Я знаю, что кое-кто иногда пропускал концерты в последнее время, потому что их приглашали в гости, ведь у нас столько друзей на побережье, но это все же не главное для нас, и если бы Жанина сказала, что возникли осложнения, мы бы на брюхе приползли, потому что для нас Дикки — прежде всего! Правда, Жан-Пьер?

— Правда, — коротко поддакивает Жан-Пьер. — Нам ничего не сказали по поводу распродажи билетов.

— И что же мог подумать о нас Дикки? Крысы бегут с корабля, вот что, наверное, он подумал! Тогда как мы жизни бы не пожалели… В Кабри я ведь пошел к нему в уборную сказать, что мы ничего не знали, что верны ему и теперь не пропустим ни дня, что все эти мерзавцы… в общем, все, что мы думаем, правда, Жан-Пьер? Так вот, он едва ответил мне. Он считает, что его предали!

Слезы навернулись у него на глаза. Жанина окончательно сникла, ее стареющее лицо являло жалкое зрелище, и если бы не волевое усилие, оно, наверное, совсем бы перекосилось. Она попыталась возразить, но безуспешно. Они были правы.

— Мы тоже могли бы пустить в ход кулаки, — добавил бледный от ярости Марсьаль.

— Вечно эти предрассудки!

— Мы могли бы подняться на сцену, могли…

— И что только подумал о нас Дикки!

Это был великий плач, искреннее самобичевание, жажда жертвы и преданного служения, даже если их отвергнут, не оценят… «Двойняшки» откровенно рыдали. Эльза была очень взволнована, хотя старалась не терять самообладания. Марсьаль и Жан-Пьер разглагольствовали о своей преданности и воинственных намерениях. Пятидесятилетние супруги Герен пытались что-то сказать о своей верности Дикки, но добиться, чтобы их выслушали, им не удалось.