Лагерь куманов состоял из одной большой круглой палатки-шатра, неудачно замаскированной снегом, и двенадцати маленьких круглых палаток, в которые помещалось по четыре человека. Над каждой палаткой возвышалось укрепленное знамя, белое полотно с тремя пересекающими его полосами. Минутой позже Ханна поняла, что это такое: след от когтей, символ клана печанеков. Госпожа Удача действительно насмехалась сегодня над Ханной: она попала в лапы армии налетчиков из племени самого Булкезу, главы армии куманов.

Принц шагнул вперед, расстегнул плащ Эккехарда, отодвинул ворот туники и провел пальцем по блестящим бусинкам его золотого ожерелья. На мгновение Ханне показалось, что он сейчас сорвет его с шеи Эккехарда, ведь именно так делают дикари, желая обладать золотом. Но он только ухмыльнулся и отступил назад, больше не досаждая Эккехарду. Величественно взмахнув рукой, он продолжил говорить, прерываясь, чтобы дать возможность вендийцу перевести его слова.

— Его великолепие передает следующее: вы скрылись от сына моей сестры на поле боя, но теперь ваши жизни в моих руках, брат.

— Он тот, с кем вы сражались? — воскликнул Бенедикт. — Он почти убил вас!

— Нет, я боролся с другим из них, тот тоже был с этими чертовыми крыльями, — нервно ответил Эккехард. — Он просто назвал себя так. Но почему он сказал мне «брат»?

Трудно было оставаться спокойной, когда у всех с поясов свисали эти ужасные сморщенные головы, раскачивающиеся из стороны в сторону. Ханна поднялась на колени. Странно, что у них нет походных костров. Как же они собирались готовить трех убитых оленей, привязанных к ветвям дерева? И что там виднелось за деревьями, окаймлявшими расчищенную поляну? Меловые утесы? Горные хребты, покрытые снегом? Она никак не могла понять.

— Все принцы — братья, разве не так? — ответил переводчик, иронически улыбаясь. — В отличие от нас, несчастных рабов, что страдают от всевозможных прихотей принцев и отчаянно молятся о том, чтобы увидеть рассвет нового дня.

— Вы всегда такой дерзкий? — не выдержал Фритурик. — Разве вы не боитесь гнева своего господина?

Казалось, переводчик искренне улыбался, но какое-то неуловимое движение подбородка выдавало его негодование и ярость.

— Только глупец не боялся бы гнева князя Булкезу, поскольку он почти никогда не выходит из себя, что делает его самым страшным тираном. — Он продолжал что-то говорить, озлобленное существо, готовое с радостью поиздеваться над людьми, еще более беспомощными, но Ханна почувствовала головокружение, а Эккехард и его товарищи в страхе отшатнулись, изменившись в лице.

Булкезу.

О Боже, этот великолепный мужчина был Булкезу? А она думала, что удача не может сыграть с ними еще более злую шутку.

Но это было так.

— В любом случае, — продолжал переводчик, — ни один из этих жалких куманов не понимает нашего языка, поэтому я могу говорить, что хочу. Я могу сказать его высокомерию, что вы оскорбили его мать, и тогда вы увидите то, на что никогда не хотели бы смотреть: то, как ваши кишки упадут на землю, прежде чем вы будете мертвы. — Он самодовольно повернулся к Булкезу и сказал ему несколько коротких фраз.

Эккехард громко выдохнул, но попытался сдержаться, поскольку хорошо помнил, что в эпических поэмах главный герой всегда умирает достойно. Выпрямившись, он сделал серьезное выражение лица, готовый с честью встретить свою смерть.

Булкезу снова рассмеялся. Он положил руку на плечо Эккехарда, показывая в сторону большой палатки.

Переводчик насмешливо произнес:

— Князь Булкезу желает выпить вина со своим вендийским братом, в знак их родства.

— Он собирается отравить меня? — прошептал Эккехард, стараясь выглядеть мужественно.