— А теперь ты в порядке?

— Да, но провел чертовски странный вечер. Пришел в себя только после полуночи. — Я не стал рассказывать Кристел про мистера Османда — слишком это было неприятно. Вечер получился, конечно, престранный. Я вспоминал его не как сои, а скорее как реальность — словно меня действительно куда-то отвезли и показывали всякое-разное, только я не мог четко припомнить, что именно. Передо мной возник мистер Османд в виде таракана. Помнил я и мягкого доброго зверя, вдруг заполнившего собой все пространство. Но ведь было же еще что-то очень важное, что-то вроде математического уравнения или формулы, по что именно?

— Не приготовишь мне чаю, милая? Как же, черт побери, все у вас сложилось, что хотел сказать тебе Ганнер, он, случайно, не приставал к тебе, пет?

— Нет, конечно, нет! Мы беседовали.

— О чем?

— О, обо всем. О прошлом, о тебе, о его работе, о жизни в Нью-Йорке, о собаке, которая была у него в Нью-Йорке, — ее звали Рози, и вот эта собака…

— Перестань, Кристел, перестань, ты сведешь меня с ума. Ты хочешь сказать, что вы с Ганнером сидели тут, ели рыбные палочки и самым обыкновенным образом разговаривали о самых обыкновенных вещах? Я этому не верю.

— Ну, конечно, все было не так уж обыкновенно. Все было очень даже странно. Я так тряслась, пока он не пришел, — думала, в обморок упаду. Но он был такой добрый, такой добрый.  Уже через минуту после того, как он вошел, я почувствовала себя лучше, ох, много лучше, и сейчас чувствую себя лучше…

— И вы, значит, беседовали о собаке, которая была у него в Нью-Йорке.

— Мы разговаривали о самых разных вещах — так легко было с ним говорить. Он хотел знать, что мы делали с тех нор, как он в последний раз видел нас.

— Должно быть, получился потрясающий рассказ.

— И он спрашивал разные разности про тебя.

— Например?

— Был ли ты несчастлив, ходил ли когда-нибудь к психоаналитикам…

— Надеюсь, ты сказала ему, что этими глупостями я не занимался!

— Конечно, сказала. Он говорил о тебе так мягко, так по-доброму…

— Жалел, значит, меня — как это мило с его стороны!

— Да, конечно, не так ли… но я сказала ему, что он проявил большую доброту, повидавшись с тобой.

— А что он сказал?

— Он сказал, что это принесло ему облегчение.

— Ох, Кристел, Кристел. Ничего-то ты не понимаешь — ведь все это прах и пепел. Дай мне чаю, ради всего святого. Он пришел лишь затем, чтобы почувствовать к нам презрение, почувствовать презрение к тебе, увидеть нашу бедность и убедиться в том, какая у нас премерзкая жизнь. Он пришел, чтобы торжествовать над нами.

— Он сказал, что ты достоин занимать лучшее место.

— Он увидел эту комнату, увидел твое платье. Это была не доброта, это — реванш. Не можешь ты считать это проявлением доброты. Если ты так считаешь, ты полная тупица.

— Это было проявлением доброты, — сказала Кристел, — было.  Ты же не знаешь, тебя здесь не было. А он держался так мягко.

— И снова целовал тебе руку?

— Когда уходил — да.

— Как трогательно. Когда же он еще зайдет полакомиться рыбными палочками и абрикосовым тортом?

— Никогда, — спокойно сказала Кристел. Я пил чай, а она сидела напротив меня, положив руки на стол. Поверх платья на ней был несвежий рабочий халат. Густые пушистые волосы ее были тщательно зачесаны за уши, крупное жирное лицо казалось таким беззащитным, влажная нижняя губа оттопыривалась, широкий курносый нос покраснел.