– Труппа Ла Скала, несомненно, величайшая оперная труппа в мире, но она ничто без своей ярчайшей звезды – несравненной Марии Каллас.

Он простер руку, как будто стоял на сцене и клялся в вечной любви. Гирингелли – голубоглазому красавцу с серебристой гривой волос – нравилось прослушивать всех новых сопрано тет-а-тет. Однако Мария не входила в число соблазненных им девушек. Гирингелли говорил себе, что в те дни она была слишком грузной и не стоила его повышенного внимания, но правда заключалась в том, что Каллас всегда заставляла его немного нервничать.

Мария проигнорировала картинный жест.

– Антонио, если вы продаете билеты, на которых значится мое имя, следовало бы сначала убедиться, что я собираюсь выйти на сцену. Как, должно быть, вам уже сказал Тита, я беру паузу в выступлениях по совету врача. О моем приезде в Эдинбург не может быть и речи.

Гирингелли взглянул на Менегини, который действительно рассказал о рекомендации врача, но не исключил возможности того, что Марию можно будет убедить. «Как и всем женщинам, ей нравится сначала говорить “нет”. Ее нужно немного поуговаривать – она получает от этого удовольствие», – сказал Менегини и запросил абсурдно высокий гонорар.

Баттиста накрыл ладонью руку Марии.

– Carissima, конечно, твое здоровье должно быть на первом месте, но Антонио говорит о концертном выступлении, а не о полноценном оперном сезоне.

Мария убрала руку.

– Мне все равно придется петь, Тита.

Гирингелли подался вперед.

– Я надеялся, что вы споете Амину в «Сомнамбуле». В Британии не было ни одной постановки этой оперы со времен ее премьеры в тысяча восемьсот тридцать первом году. Вы так много сделали для нашего репертуара, Мария, – возродили столько великих произведений. Вы не просто голос Ла Скала, вы – первопроходец. В будущем все сопрано станут преклоняться перед вами.

Гирингелли задумался, не зашел ли он слишком далеко с последним комментарием, – он еще не встречал ни одной певицы-конкурентки, которая не хотела бы выцарапать Марии глаза, – но она перестала испепелять его взглядом.

– Да, я сделала партию Амины своей визитной карточкой. Но даже сам Беллини вряд ли захотел бы, чтобы я пожертвовал голосом ради его оперы.

Произнеся слово «пожертвовала», Мария приложила руку к сердцу и опустила глаза.

– Конечно нет, но это ваша партия, и никто не может спеть ее лучше. Эдинбургская публика будет бесконечно благодарна за возможность послушать вас, – ответил Гирингелли.

Поистине, нет ничего лучше, чем петь перед публикой, изголодавшейся по опере. Зрители в Далласе или Мехико, не столь искушенные, как завсегдатаи Ла Скала, принимали ее с таким воодушевлением, что она никогда не жалела об этих выступлениях. Тита положил в кофе четыре ложки сахара и начал энергично размешивать.

– Ты выглядишь намного лучше, чем сразу по приезде сюда, tesoro. Я уверен, доктор Ланини сказал бы то же самое.

Гирингелли забарабанил пальцами по столу. Пришло время закругляться.

– Театр Ла Скала принял вас с распростертыми объятиями, Мария. Пора отплатить добром за добро.

Он пожалел об этих словах, едва они слетели с его губ. Появившаяся было мягкость улетучилась, Мария вновь яростно сверкнула глазами.

– Насколько я помню, вы мне отказали, когда я впервые приехала в Италию, и только после того, как я добилась успеха в театре Фениче, вы поняли, что совершили страшную ошибку. Да, я участвовала в нескольких великолепных постановках Ла Скала, но ни на минуту не воображайте, что моя карьера зависела от вашего покровительства, синьор Гирингелли.