Журналисты, в основном мужчины, сочувственно кивали. Никто никогда не задавался вопросом, по крайней мере вслух, почему же она не бросила пение и не родила ребенка. Их вполне удовлетворяла легенда о том, что Мария Каллас пожертвовала личным счастьем ради служения искусству – стала девой-весталкой в храме Оперы. И если какой-нибудь бестактный репортер (обычно женщина, и чаще всего американка), спрашивал, не планирует ли она детей, Мария опускала глаза и говорила о лечении бесплодия.

Однако в последнее время она смотрела на женщин с младенцами из окна лимузина или самолета и задавалась вопросом, станет ли и она когда-нибудь матерью. Но потом Мария вспоминала о спящем рядом Баттисте – в сеточке для волос, удерживающей остатки поредевшей шевелюры, – и отгоняла эту мысль. Муж никогда не заговаривал о детях: он был слишком занят составлением ее рабочего расписания.

Чтобы поднять настроение, она решила купить колье с бриллиантами и изумрудами, которое Ален показал ей в ювелирном магазине рядом с Ла Скала. Он предложил ей вплести его в прическу, отправляясь на бал Эльзы. Когда за ужином она упомянула о колье, Тита неожиданно согласился.

– Мария, на гонорар, полученный от Гирингелли, ты сможешь купить целых два колье, если захочешь.

Он выглядел очень довольным собой.

– Антонио, конечно, поторговался, сказал, что Ла Скала не может себе позволить такие траты, что это беспрецедентная сумма и так далее и тому подобное. Но он заведомо проиграл этот спор, признав, что билеты на выступление труппы не будут продаваться, если ты не подтвердишь свое участие. Я знаю, сколько стоят эти билеты, – Ла Скала точно не обанкротится.

* * *

Несколько недель спустя, перед самым отъездом в Эдинбург, Мария возвращалась от мадам Бики с последней примерки нарядов для путешествия в Венецию. Она увидела их бухгалтера Томмазо Росси – он пил эспрессо в кафе на площади перед собором – и подошла поздороваться. Он обрадовался, что знаменитая мадам Каллас поприветствовала его в присутствии приятелей и к тому же согласилась присесть за его столик. Он заказал ей аффогато и с восхищением наблюдал, как она поливает черным кофе шарик сливочного мороженого. Конечно, она съела лишь ложечку, но сделала это так аппетитно, что синьор Росси почувствовал себя богом. Проглотив лакомство, она подняла глаза на бухгалтера и сказала, что ей тоже хотелось бы греться на солнышке за столиком в кафе, вместо того чтобы слоняться по оперным театрам Европы.

– Но, мадам, подумайте, сколько удовольствия вы доставляете миру.

– Я не знаю, долго ли это продлится, синьор Росси.

По круглому лицу бухгалтера пробежала тень.

– О, мадам Каллас, только не говорите, что вы собрались уйти на покой. Это стало бы трагедией для всех любителей музыки.

– К сожалению, синьор Росси, это не мне решать – карьера певицы может закончиться в одно мгновение: сорванный голос, воспаление узла – если такое случится, я надеюсь, что меня или, вернее, нас ждет безбедная старость. Конечно, я знаю, что вы с Титой усердно работали над этим.

Бухгалтер нервно поерзал на стуле.

– Раз уж вы упомянули об этом, мадам, у меня есть некоторые опасения на этот счет. Ваш муж, безусловно, очень щедрый человек и прекрасный семьянин, но иногда мне кажется, что он чересчур расточителен. Недавно я намекнул, что, возможно, пришло время позволить его семье самой заботиться о себе и откладывать больше денег на ваше с ним будущее. Как вы сами тонко подметили, карьера певицы не вечна – разумно иметь сбережения на случай непредвиденных обстоятельств.