— Адрес писал? — спросил я.

— Адрес, — он кивнул. — Машки и ещё один. Петрова Серёги, он с семьёй тоже в Сызрани, на путях работает. Или работал.

Берданку он тоже взял. Сначала, правда, поставил у двери, потом поколебался, переложил в мешок. Ствол торчал наружу, как палка.

Я ничего на это не сказал, выглянул в окно и заметил котёнка. Тот словно почувствовал мой взгляд, от души зевнул, потянулся и неспешно побрёл к сараю. В тот же миг вдалеке снова грохнуло, но звук был мощным, громким. Бабахнуло где-то неподалёку. А котёнку — пофиг. Даже не дёрнулся.

— Выходим, — сказал я. — Дед, запри дверь.

Фёдор остановился у порога. Посмотрел на дом, на печь, на стол, на занавески, на фотографии на стене. Я видел, как зашевелились его губы. Он, как мне показалось, прощался со своим домом.

— Дед, — позвала Зося. — Пойдём.

Он кивнул. Постоял пару секунд и пошёл вслед за нами. На улице достал из кармана ключ и запер дверь. Снял ключ с кольца и положил под крыльцо, под третью ступеньку.

— Чтобы вернуться в свой дом, — сказал он.

И пошёл к калитке, а мы за ним. Зося держала меня за руку, дед нёс мешок с ружьём, а я нёс узелок с вещами Зоси. Три человека на пороге войны, в городе, который горел и вокруг которого уже смыкалось кольцо. Мы шли на станцию — туда, где были поезда и где, может быть, ещё можно было уехать.

Я оглянулся на секунду — только на секунду — и подумал: может, и вернутся. Когда-нибудь.

Когда эта война закончится.

Глава 3

Мы отошли от крыльца всего на несколько шагов, когда я резко остановился. Одна деталь в общей картине никак не хотела укладываться в моей голове. И этой деталью был дед. Точнее, не сам дед, а мешок за его плечом, откуда торчало ружьё.

Казалось бы — ну и что такого? Ну, ружьё с собой, ну, война как бы — но нет. Сейчас, когда город бомбили, когда по улице бегали люди с испуганными лицами, этот кусок металла был «красной тряпкой». Для всех!

Мотнул головой, сделал несколько быстрых шагов и схватил деда за локоть, показывая, что нужно остановиться:

— Дед, подожди…

Он обернулся, растерянно посмотрел по сторонам, видимо думая, что что-то забыл. И, когда понял, что дело в другом, спросил:

— Чего ещё? Дом закрыл, документы…

— Ружьё, — громко сказал я. — Нельзя это с собой брать. Понимаешь⁈

Услышав меня, он аж глаза вытаращил от возмущения, открыл рот и словно начал задыхаться. Ноздри раздувались, взгляд менялся…

— Что ты сказал⁈

— Ты слышал! Пойми, дед, с ружьём на улице мы в первую очередь — мишень!

— Чего⁈

— Да! — я стал говорить ещё громче. — Мишень для всех! Для своих, чужих, особенно для мародёров! А они уже есть! Встретился мне один такой по пути домой… Увидят ствол — пристрелят, задавят, побьют, но оружие заберут!

— Я не отдам! — голос старика дрогнул от злости. Он вцепился в лямку мешка так, что костяшки пальцев побелели. — Это моё! Я с ним охотился, я с ним…

Он не договорил, да и мне не нужно было слышать продолжение. Я прекрасно понимал, что ружьё было его! Его правом защищаться, а не быть беспомощной жертвой.

Даже… скорее, было правом стоять насмерть, так, как он привык.

— Дедуль… — начала было Зося, но её голос потонул в новом грохоте.

Где-то в квартале от нас послышался взрыв. Земля вздрогнула, да так, что с соседского и нашего домов что-то посыпалось.