— Рядом с внучкой, — я сказал это так просто, что сам удивился. — Ты нужен нам живой. Как мы без тебя на новом месте начнём всё сначала?

Он молчал и смотрел на меня так… что и не описать словами. Пришлось ещё поднажать:

— Дед, ты же людей на дороге знаешь! — я почти кричал. — Куйбышев, Сызрань — там депо встанут, люди ой как нужны будут. Работа, пайка… А ты машинист-инструктор, тебя там с руками оторвут! Зоська с нами поедет. В школу пойдёт, с детьми играть будет… Расти будет, дед. Ты меня слышишь? Расти!

Он всё молчал, и я нажал ещё сильнее:

— А тут что? Останешься — кто её заберёт? Соседи? Так они сами разбегутся, как тараканы. Детдом? При немцах? Ты сам говорил: у тебя сестра в Куйбышеве! Муж у неё есть при депо, дом, огород… Мы до неё доберёмся. Но только вместе!

На Куйбышев я, конечно, загонял. Не врал: Маша и правда там жила, память Станислава не ошибалась. Но вот «доберёмся» и «найдём» я выдал с такой уверенностью, которой у меня и в помине не было. Как мы доедем? Жива ли эта Маша вообще? Понятия не имею. Зато другое я знал точно: дед Фёдор — стопроцентный железнодорожник. В любом тыловом депо за такого схватятся обеими руками. А тут, в этой хате, с ржавой берданкой против танков — он просто покойник. Дожидается своего часа. Там — хоть какой-то, а шанс выжить.

И самое паршивое было то, что он это понимал. Я видел по глазам. Под всей этой дурной упёртостью и привычкой стоять насмерть — понимал, старый упрямец. Да только признать вслух — выше его сил.

Я не дал ему сказать ни слова и продолжил давить:

— Такого спеца, как ты, сразу в депо возьмут, даже думать не станут. И представь… Зося сможет ходить в школу, у неё будут друзья, будущее… — я запнулся, потому что хотел сказать: «а не сгниёт в оккупации», но вовремя прикусил язык.

Он долго молчал. Так долго, что я успел предположить: а если не согласится? Если упрётся ещё сильнее — назло мне, назло всем, из одного только упрямства?

Но он не стал так делать.

— Депо в Сызрани, а не в Куйбышеве, — неожиданно заговорил он. — Машенька… она в тридцать третьем в Куйбышеве жила, потом переехала, — он поднял глаза на меня. — Ты думаешь, нам там будет лучше? Думаешь, я там нужен?

— Нужен, — я кивнул. — Машинисты-инструкторы на вес золота, дед. Ты же знаешь это лучше меня.

Фёдор глянул на берданку. Перевёл взгляд на Зосю. Потом на окно, за которым догорал соседский дом.

— Ладно, — сказал он глухо.

— Вот и хорошо, — я аж выдохнул. — Дед, собираемся. Документы, деньги, адреса — всё с собой. Тёплые вещи, еду, что найдёшь. Уходим на станцию.

Он кивнул. Поставил ружьё к стене, подошёл к шкафу, вытащил старый вещмешок-сидор и начал кидать в него вещи.

Зося подошла и взяла меня за руку. У неё был маленькая ладошка, но такая горячая… когда она вцепилась в мою руку, внутри что-то щёлкнуло.

Я осознавал, что она верила мне, Станиславу, своему брату. Но ведь я не он… или, может, уже он⁈

Я крепко сжал её пальцы и подбодрил:

— Всё будет хорошо, Зоська.

Она посмотрела на меня снизу-вверх с серьёзным выражением лица:

— Правда?

— Правда.

И сам почти поверил.

Дед Фёдор собирался быстро. В походный мешок полетели документы: паспорта, военный билет, какие-то справки. Денег, к слову, было не очень-то много. А из тёплых вещей он сунул два свитера и телогрейку. Из еды — хлеб, сало в тряпице, бутыль с водой.