Попытался обойти их, но командир поднял голову и окрикнул меня:

— Эй! Ты! Стоять!

Я остановился, причём сделал это машинально! А ведь даже не планировал! Тело Станислава автоматически подчинилось команде.

— Подойди сюда!

Я подошёл. Младший лейтенант — жилистый, загорелый, с красными глазами — оглядел меня с ног до головы. Потом потянул носом воздух.

— Контужен? Или пьян?

Вопрос был простой, а вот ответ на него — нет. Скажешь «да» — и всё, его задача определить меня в медпункт или на сборный, сдать с рук на руки и забыть. Скажешь «нет» — не поверит, потому что я и вправду выглядел как пришибленный.

— Легко контужен, — сказал я. — Ничего страшного.

— «Ничего страшного», — передразнил он. — У тебя правое ухо кровит, а ты — «ничего страшного».

Я машинально потрогал ухо. И правда — мокрое, хотя крови было немного. Наверное, задело, когда взрывной волной приложило о стену…

— Тебя как зовут?

— Ковальчик. Станислав.

— Ладно, Ковальчик. Ты из каких будешь? Не из приписных?

Я понял, куда он клонит. Приписные — те, кто уже стоял на учёте и должен был явиться по мобилизации. Станислав стоял? Память… ну, почти сразу же выдала ответ: нет. Он должен был пойти на железную дорогу, где у него была бронь.

— Я железнодорожник, — сказал я. — Машинист-помощник при депо… мой дед — Фёдор Ковальчик, машинист-инструктор! Я должен явиться на станцию для вывода составов!

Мои слова удивили младкома. Он прищурился, затем перевёл взгляд на своих, затем снова на меня, о чём-то подумал и вскоре спросил:

— Железнодорожник, точно?

— Так точно.

— И куда ж ты идёшь, железнодорожник? — он пялился на меня, не моргая. — Станция в другой стороне!

— За сестрой, — я соврал и не соврал одновременно. — Потом на станцию! Меня за ней дед послал!

Он помолчал, ещё подумал, потом сплюнул на мостовую и махнул рукой.

— Ладно, иди. Но если на сборном остановят — скажи, что от Осипова. Это я. Железнодорожников не трогаем, приказ есть. Понял?

— Понял. Спасибо.

Я кивнул и пошёл, постепенно увеличивая скорость шага, пока он не передумал. Пока не решил, что контуженый парень — это не его проблема, но сдать его куда следует — куда более правильное решение.

Ноги несли меня сами, и я уже не оглядывался.

Я свернул ещё раз, потом ещё, и улицы стали уже, дома — ниже, деревьев — больше. Деревянные заборы, огороды, сарайчики, покосившиеся калитки. Это уже был не центр, не фабричный район — это была окраина, где жили простые люди. Железнодорожники, рабочие, мелкие служащие. Тут жили те, кто ставили свои дома своими руками.

Здесь тоже горело, но реже! Бомбы пока прилетали по центру, вокзалу, аэродрому. И горел только один дом, через три от нашего. Вернее, уже всё… от него осталась только обугленная стена и провал крыши.

Наверное, в этот момент я должен был почувствовать что-то… может, переживание, может, первичный страх, что моему дому тоже не повезло. Но казалось, что именно в этот момент нутро Станислава просто замерло. Боялось увидеть свой дом среди обломков.

Я шёл, и чужая память считала ориентиры сама, без моей помощи. Вот дом Маркевичей, вот калитка, которую вечно заклинивало, вот сарай, где Станислав мальчишкой пережидал бабкину ругань. Вот…

Улица Тельмана.