И кстати, тело Станислава реагировало на грохот вне моей воли! Каждые пару секунд вздрагивало, и я буквально чувствовал, что чужие мышцы напряжены до предела. Мальчишка не знал, что делать с этим звуком, как отгородиться. А я — знал. Поэтому просто прижал ладони к ушам и шёл, раскачиваясь, как пьяный.

Улица, на которую я выбрался из пролома фабричной стены, была похожа на живую реку! Люди неслись по обе стороны навстречу мне, и никто, казалось, не знал, куда нужно бежать. Одни тащили узлы, чемоданы, котомки, другие — детей. Третьи просто бежали без вещей и груза, с вытаращенными глазами, как будто знали истину: если остановиться, умрёшь прямо на месте.

А на мостовой, мимо которой я проходил, у самой обочины, лежал человек. Лицом вниз! И все проходили мимо не реагируя на это…

Я остановился буквально на пару секунд, накрытый, так скажем, воспоминаниями о своей войне, в которой я был… и меня чуть не задел крылом грузовик, в кузове которого сидели женщины и дети. Мгновения хватило, чтобы запечатлеть их лица — серые, пыльные. Кто-то из женщин плакал, те что постарше что-то беззвучно шептали, а дети вжимались друг в друга, закрыв глаза.

Все они ехали на восток… к Минску, к Смоленску, к Москве. Подальше от границы, подальше от немца. Но и туда придёт смерть…

Минск падёт через пару недель, наверное… увы, не настолько подробно я знал историю. Смоленск — через месяц, но те, кто в кузове, этого ещё не знают.

Я шагнул было обратно в поток людей, и тут мне дорогу перегородил здоровенный мужик в исподней рубахе. Не специально, просто тоже бежал, тоже не смотрел по сторонам, ну и снёс меня плечом, как пушинку. От него разило потом, дымом и самогоном, глаза бешеные, белки красные.

— С дороги! — рявкнул он, даже не глядя на меня, и уже занёс ногу для следующего шага, как из потока людей прямо на него вынырнули трое.

Трое крепких мужчин с явно злыми лицами. Они бежали прямо на этого здоровяка и без лишних слов просто навалились на него. Начали бить — ногами, руками, с особой жестокостью…

Мужик захрипел, пытаясь закрыть голову, но его били так, как будто хотели забить до смерти.

Моим первым порывом было желание вмешаться. Привычка, так сказать. Даже не привычка, а рефлекс.

Но что я сделал бы⁈ Лезть в драку, будучи в теле девятнадцатилетнего пацана? Разнимать озверевших мужиков? Я что, дурак? С моими-то нынешними габаритами, меня эта куча-мала просто втопчет в асфальт, и Зося останется одна.

Я попятился к стене с мыслью, что нужно крикнуть, мол, щас милицию вызову, но один из нападавших, что постарше, на секунду оторвался от жертвы, заметил мой взгляд и зло выдохнул:

— Иди своей дорогой, юноша! Не лезь! Он Варькину хату вынес! Пока старуха в подвал пряталась, этот урод по сундукам шарил!

Мародёр. На первый же день. Я глянул на мужика, которого избивала толпа, на выпавший из его рук узел, из которого посыпалось тряпьё и какая-то утварь, и злость внутри сменилась тупой тошнотой. Город рушится, люди горят заживо, а эти уже делят скарб.

Я оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Память Станислава подкидывала ориентиры: вот перекрёсток с колонкой, вот пекарня… вернее, то, что от неё осталось. Витрина выбита, дверь настежь, а из проёма валит дым. Ещё обратил внимание на подростков, которые тащили мешки с мукой. Явно ведь не рабочие…

Да и неважно…

Я свернул за угол и чуть не налетел на группу военных. Четверо красноармейцев, и один из них, судя по кубику в петлицах, — младший лейтенант. Они стояли у повозки, переговаривались, и лица у них были такие… знакомые…

Я уже видел такие лица. В Чечне. У наших, когда первый раз вошли в Грозный и поняли, что всё идёт не по плану. Это было лицо человека, который ещё не понял, что происходит, но уже знает, что ничего хорошего не будет.