— Её похороним, — сказал я. — После. Слово даю. А сейчас — засыпь его и отойди. Тебе ещё стрелять. Руки должны быть твёрдые, а не трястись.

Он сглотнул, кивнул и спихнул немца в яму. Без злорадства, без слова. Просто чтобы перестать видеть это лицо. И вернулся заметать следы — только двигался теперь резче, чем надо.

А вот за Митяем я приглядывал особо.

Поначалу он работал без приколов: пыхтел, ругался сквозь зубы, но тянул одного немца за другим и не жаловался. А потом я поймал его на том, чего и ждал. Будто невзначай он стащил с убитого часы. Сунул в карман. Потянулся к портсигару. А после, уложив последнего немца, бочком двинул к хате.

Я проследовал за ним и увидел, как он роется в приоткрытом сундуке у стены.

— Митяй! — окликнул резко.

Он обернулся, в руке блеснули серебряные часы.

— Сюда.

Он скривился, когда я поймал его с поличным, но не ослушался, подошёл. Медленно, будто каждый шаг давался с трудом.

— Чужое в хатах не трогай. Слышишь? Мы за этим не пришли, — я кивнул на яму с трупами. — Вон они так же по хатам шарили. Не хочу на тебя смотреть и их вспоминать.

Он хотел было что-то буркнуть, огрызнуться, но я не отвёл взгляда. Знал: если сейчас дрогну, позволю ему почувствовать слабину — дальше будет только хуже. А хотя… может стоило ему по головушке настучать? Так, для профилактики?

«За этим лысым нужен глаз да глаз, — подумал я, глядя ему в спину. — Явно в будущем подлянку устроит».

И ещё одно я приметил, хоть виду и не подал. Пока остальные таскали тела, Митяй дважды глянул в сторону огородов — туда, где темнела кромка леса. Не на дорогу, откуда должен был прийти немец. На лес. Прикидывал, куда рвануть, если всё пойдёт прахом. Запасной выход искал. Для себя одного.

Я взял это на заметку и тут на меня накатило странное чувство — будто не впервые я стою посреди этой деревни, среди развороченных дворов и тяжёлого запаха гари. Какое-то тягучее дежавю. Только в прошлый раз вместо немецких шинелей были камуфляжи, вместо «мессершмиттов» в небе — гул вертолётов, а вместо лопат в руках — автоматы, тяжёлые от долгих переходов.

Чечня. Тот самый перевал, где мы трое суток держали высоту, пока не кончились патроны и силы. Там тоже были такие — вроде Митяя: сначала тянули лямку вместе со всеми, а когда запахло жареным, начинали искать, куда бы ускользнуть, чтобы спасти только свою шкуру. И я тогда тоже смотрел им в спины и думал: «Запомни этот взгляд. Если придётся — узнаю».

Здесь всё было иначе и в то же время до боли знакомо: та же грязь под сапогами, тот же горький привкус во рту от напряжения, та же необходимость держать лицо каменным, чтобы остальные не сорвались. И эта тяжесть ответственности — она никуда не делась. Только теперь она лежала на плечах не перед взводом контрактников, а перед этими мальчишками, которые ещё толком не поняли, что война не про подвиги, а про то, чтобы дожить до рассвета и не превратиться в того, кого сам презираешь.

«Держи себя в руках, — мысленно одёрнул я себя. — Здесь не Чечня. Здесь всё по-другому. Но и правила те же: не дай страху стать привычкой, не дай жадности — законом».

Я ещё раз глянул на Митяя, который теперь старательно отводил глаза, и тихо выдохнул. Пусть пока делает, что велено. А дальше — видно будет. Главное, чтобы в решающий момент он не потянулся не к винтовке, а к дороге в лес.

Человек, который в бою думает, куда сбежать, в нужный миг бросит и пулемёт, и тех, кто рядом. А рядом с ним был Зыков с лентой.

К рассвету управились впритык.