Его рука сама полезла в карман кителя. И не за оружием, а за приказом. За тем самым листком бумаги, который узаконивал всё, что он делал здесь, в этой проклятой стране. Пальцы нащупали бумагу, и Вебер вдруг подумал:

«А зачем? Что мне сейчас сделает эта бумага?»

Очередь из МР-40 прошила борт грузовика в полуметре от его головы. Вебер зажмурился от бессилия. От понимания того, что этот рутинный день стал последним, и что никакой приказ не спасёт его от пули, которая уже летит. Или летела. Или ещё только будет выпущена. Рука легла на кобуру «Парабеллума», и только тогда боль догнала его: горячая, липкая, сразу в бедре и плече. Вебер понял, что всё это время был ранен, просто страх пришёл раньше боли.

И тут…

* * *

Первая очередь пулемёта и мои выстрелы из MP-40 хорошо потрепали немцев. Правда, вышло не так, как планировалось. Из «Опеля Блитц» высыпалось восемь карателей, но всех за раз мы не прикончили. Кто-то, конечно, так и остался лежать у борта, скошенный очередями, но часть успела расползтись с убойного пятака.

Я убил того, кто вышел с водительского места и потянулся закурить, а старшина срезал двух солдат, которые только было двинулись к дому. Остальные бросились врассыпную.

Плюс ко всему, в ушах стоял такой звон, как будто я свою голову засунул в колокол, а кто-нибудь, да тот же Сидоров, от души лупасил по колоколу молотком, но сквозь этот непрекращающийся звон я отчётливо ловил паузы между выстрелами.

«Ещё пять секунд, — мелькнуло в голове, пока я передёргивал затвор, сменив магазин. — Если не добьём их сейчас, они найдут укрытия, и придётся выковыривать их по одному. А это время, которого у нас нет».

В эту секунду один юркнул за «Опель Блитц» — туда, куда пулемёт не дотягивался. Другой откатился к покосившемуся плетню и, приподнявшись, начал бить на вспышку в сторону Сидорова. Пули визгливо рикошетили от камней, выбивая искры. Третий завозился прямо под бортом грузовика; я видел, как он рылся в подсумках. Очевидно, что искал гранату или запасной магазин.

Я скосил глаза в сторону «Опеля» и успел заметить, как один из немцев нырнул за переднее колесо.

«Если это офицер, его нужно брать живьём», — подумал я и сделал ещё несколько выстрелов.

Зыков всё это время работал как машина. Я не видел его лица, только спину, вжатую в бревно, и трясущийся ствол MG. Он сдерживал немцев короткими очередями, по три-пять выстрелов. Затем делал паузу, переносил прицел и стрелял снова. Меня радовало, что старшина явно понимал: длинная очередь сожрёт ленту за секунды, а нам ещё держать оборону.

Митяй вплотную прижался к Зыкову, придерживая металлическую ленту, подавая её в приёмник. Пулемёт трясся, и руки лысого вибрировали в такт этой механической лихорадке.

С фланга хлопнул МР-40. Сидоров не подвёл. Короткая очередь в сторону плетня и стрельба оттуда оборвалась. Немец, что пытался прострочить Гену, кулём осел на жерди плетня, свесив голову, и медленно сполз в грязь.

В меже, среди стеблей, кашлянул карабин Архипа. Старик снял того немца, что высунулся из-за «Опеля», решив глянуть, откуда стреляют. Выстрел был точным до миллиметра. Немец дёрнулся и замер, наполовину высунувшись из-за капота.

Я работал MP-40 по мёртвой зоне под бортами грузовика, туда, где мелькала фигура возившегося на земле немца. Стрелял экономно, выцеливая вспышки и шевеление.

— Сидоров, держи плетень! — крикнул я, перекрывая звон в ушах. — Зыков, не тяни, короткими! Архип, смотри за лесом!

Голос сорвался на хрип, но меня услышали.

И тут немец под бортом решил пойти ва-банк.