Ганна сплюнула.

— Два часа здесь, и мы… не дойдём без помощи! Нужны ещё носилки, люди!

Даша не ответила. Потому что Ганна была права.

Она подняла голову, оглядела колонну. То, что увидела, ей не понравилось. Совсем.

Люди стояли на гати, кто как мог. Некоторые сидели прямо на досках, свесив ноги в воду. Бабы прижимали к себе детей, укачивали, шептали что-то бессмысленное. Старики смотрели в одну точку. Все они понимали, что дальше идти некуда.

Все устали. Дошли до того предела, когда человеку уже всё равно, что будет дальше. Холод, голод, мокрая грязь по колено, немцы где-то за спиной — всё это слилось в одну серую, тяжёлую массу, которая давила на плечи и гнула к земле. Люди были как выжатые тряпки.

И вот на эти выжатые тряпки навалилась новая беда: рожающая баба.

Даша видела по лицам, как это работало. Сначала — сочувствие, потом тревога, а следом — злость!

— Из-за неё встали, — услышала Даша шёпот за спиной.

— Бросить надо, — ответил другой голос, тише. — Оставить и идти. Всё равно помрёт, если с ней возиться.

Даша обернулась. Говорил мужик средних лет, из тех, кто весь путь молчал и шёл, опустив голову. Рядом с ним стояла баба с двумя детьми и кивала.

— Никого не бросаем, — просипела Даша. — Всем шагать.

— Куда шагать? — мужик поднял голову. — Гать впереди лопнула. Баба рожает. Старуха ногу сломала. Куда идти-то?

Даша открыла рот, чтобы ответить, и не нашла что сказать. Потому что в главном он был прав.

Старуха, та самая, что упала рядом с Верой, сидела теперь на досках, привалившись к бревну, и тихо стонала, держась за колено. Ногу ей, скорее всего, не сломало — вывихнуло или сильно подвернуло, — но для колонны разницы почти не было: сама она дальше не пойдёт.

Положение было дрянным, к тому же колонна начала гудеть. Сначала тихо, потом громче. Люди сбивались в кучки, перешёптывались, спорили.

— Надо уходить, — говорил один. — Пока не поздно.

— Куда уходить? Впереди яма!

— Назад можно. По гати обратно, а там в лес.

— В лесу немцы сразу найдут, дурак!

— А тут что? Сидеть и ждать?

Группа начала делиться. Даша видела это. Часть людей сбилась ближе к хвосту колонны. Они были настроены решительно: бросить раненых, бросить рожающую, и идти вперёд, по воде, по грязи, куда угодно — лишь бы двигаться.

Другие жались к Даше. В основном бабы с детьми и те старики, которые ещё сохраняли какое-то подобие рассудка. Они молчали, но смотрели на Дашу.

Ганна отпустила Веру и села рядом на корточки.

— Народ бунтует, — сказала она тихо, кивнув в сторону хвоста колонны. — Ещё минут десять, и уйдут…

— Мы же её не бросим, — прошептала Даша. — Я не брошу! Да как вообще о таком можно думать⁈

— Я знаю, — Ганна кивнула. — Я тоже не брошу. Но что делать-то?

Даша не ответила сразу. Смотрела на Веру, на старуху с вывернутой ногой, на людей, стоявших на гати, и понимала: колонна дальше целиком не пойдёт.

С Верой идти нельзя. Но и оставить её здесь одну она не может.

Если держать всех здесь, через час они начнут расходиться сами. Кто-то уйдёт вперёд, кто-то назад, кто-то просто сядет в грязь и больше не встанет.

Значит, колонну придётся делить.

От этой мысли у Даши похолодели руки. Делить людей — это то, что обычно делал Стас. Кому идти. Кому ждать…

— Чук! — позвала она.

Мальчишка вернулся к краю гати мокрый почти по грудь, тяжело дыша.