|
Наверху застучали каблуки. Потом несколько раз затрещал вызов: один немец отвечал в трубку, второй что-то повторял и скрипел карандашом по бумаге. Значит, не просто провод протянули — оставили телефонный пост.
Через щели между досками в погреб сыпалась мелкая пыль. В тусклой полоске света она кружилась, как мелкие насекомые.
— Долго они так будут? — тихо спросил Костя.
— Если здесь пост, хотя бы один просидит до смены. Может, до утра. Только одного не пойму: как Гена вернётся, если они здесь?
— Отсидится и дождётся, — Зыков прислонился к стене. — Мужик не глупый.
Жар снова накатил. Я закрыл глаза и провалился в тот самый бред с меняющимися картинками, но ненадолго, на несколько минут, хотя в таком состоянии время не имело значения. Когда вынырнул обратно, в погребе было темнее: старуха наверху загасила свет. Немецкие голоса по-прежнему доносились сквозь потолок, но уже тише. Один из связистов, кажется, задремал. Второй негромко насвистывал, и этот звук — монотонный, однообразный — был почему-то хуже всех криков и стрельбы, которые я слышал за последние сутки.
Вскоре женщина спустилась в погреб. Принесла мне миску с тёплым отваром из трав — из каких, я не знал. А ещё мешок.
— Пей, пан. Грудь откроет, — шепнула она и протянула мешок Косте. — Ваш у заднего забора меня перехватил. Сказал, что Гена. Мешок передал, а в дом не полез — солдата увидел. Будет ждать в сараях через улицу.
В мешке тихо звякнуло аптечное стекло.
«Слава богу…»
Я попытался приподняться, но с первого раза не вышло. Костя подложил мне под спину свёрнутую шинель, благодаря чему я смог сесть. Отвар был горячим, терпким, обжигал рот конкретно, конечно. Но после нескольких глотков кашель чуть отпустил. Дышать стало легче, хоть ненамного, но достаточно, чтобы я мог говорить без того, чтобы захлёбываться собственными словами.
Женщина постояла надо мной, вытирая руки о передник, и прислушалась к потолку.
— Двое их осталось. С телефоном.
— Где они сейчас? Как ты…
Она сама поняла вопрос.
— Один в баньке моется. Второй возле телефона задремал. Я ненадолго. Но уходить вам надо, пан. Утром их сменят, другие придут. А то и офицер нагрянет — проверять. Тогда могут и пол заметить.
Наверху скрипнула доска. Женщина вздрогнула и оглянулась на лестницу.
— Ядвига я, — быстро прошептала она. — Девочку, когда уйдёте, оставьте со мной. Не брошу.
— Спасибо, Ядвига.
Она кивнула и поспешила наверх.
Время расползлось. Я несколько раз проваливался в жар и каждый раз выныривал под треск телефонного вызова наверху. Связисты оставались в доме. Мои люди тоже были на месте — все, кроме Сидорова.
Беда пришла оттуда, откуда её не ждали. Тарасов, дремавший или просто сидевший в углу, вдруг поднялся. Что-то в его движениях заставило меня перехватить взгляд Зыкова и показать глазами на капитана: не выпускать.
Тарасов мельком глянул на меня, подошёл к Зыкову и понизил голос:
— Поговорить надо, — вполне различимо сказал Тарасов.
— Говори, — Зыков не поднял головы.
— Не тут, — Тарасов покосился на меня. — Отойдём.
— Говори тут, — я приподнялся на локте. — Что за секреты?
Тарасов помедлил, потом повернулся ко мне:
— Я возвращаюсь.
— В госпиталь?
— За своими людьми, — сказал он. — Там остались лежачие, двое добровольцев и колонна, которую от нас отсекли. Я дал им слово.
В погребе кто-то шевельнулся. |