Пятнадцать метров. Один выстрел. Дрогну на палец — положу её сам. Я перехватил «Парабеллум» двумя руками, вжал локти в бока, задержал дыхание. Мозг отключил всё лишнее: шум схватки, влажный воздух, боль в груди. Осталась только мушка и цель.

«Давай, Семён Семёнович. Другого шанса не будет».

Я поймал в прорезь его лоб, выждал ещё полмгновения, пока ствол не замер, и выстрелил. Больше на злость и везение, чем на твёрдую руку.

Пуля вошла Шрайберу ровно над переносицей. Она явно пробила лобную кость и вышла через затылок. В мгновение, этот ублюдок обмяк, разжал пальцы, роняя ТТ, и шлёпнулся в грязь. Но, вместе с собой, он потянул Дашу, которая и так была без сознания.

Не знаю из-за чего именно, из-за выстрела, или падения, но в общем, она моментально очнулась. Взвизгнула, вскочила, насколько могла, и попыталась отползти от мёртвого врага.

«Получилось».

В ту же секунду заработал Архип. Он переместился, и выбрал свою цель. Ею оказался рыжий связист, который застал гибель своего товарища, и замер, чем воспользовался Сидоров. Гена схватил его за ворот формы, и поднял, повернув немца спиной к Архипу. Затем, отпустил и дёрнулся в сторону, чтобы его не задело.

Старик не стал медлить, выстрелил с пяти метров. Пуля попала куда-то под лопатку. Рыжий захрипел, ноги его стали ватными, и он начал спотыкаться, пытаясь пойти в каком-то непонятном направлении. А спустя ещё пару секунд он просто упал мордой в землю, последний раз дёрнулся и замолк.

В тот момент, когда Ваня понял, что ему всё, жопа, ибо Зыков уже был сверху и давил ему на глотку коленом, дёрнулся в последний раз и затих.

— Проверь, — кивнул я на связиста, обращаясь к Архипу. — Добей, если ещё дышит.

А вот с последним пленником было всё как-то непонятно. Я стоял, смотрел на его жалкие попытки вырваться, и про себя думал:

«Почему я сразу их не убил? Ведь, итог был очевиден. Сеня, — я закрыл глаза на миг, и, наконец, принял решение. — Это чужое время, не твоё. Сейчас самая страшная война. Нельзя жалеть, нельзя принимать решения, какие ты бы принял в своё время. Если ты хочешь выжить, отбрось часть человечности. Никто кроме тебя с этими проблемами не справится.»

— Добей, — сухо велел Зыкову. — Только быстро.

Тот словно и ждал этой команды. Мне показалось, что на его лице появилась мимолётная ухмылка, которая тут же пропала. Зыков не стал церемониться.

Продолжая давить на эту «скулящую собаку», он вытащил из-за пояса нож, и одним коротким движением перерезал предателю горло. Кровь хлынула на мох, Ваня забился в агонии, захлёбываясь собственной кровью, и через полминуты затих.

Всё было кончено. Три трупа за какие-то пятнадцать секунд и ещё один… за тридцать? Сколько вообще времени прошло⁈

Даша сидела на земле, обхватив колени руками. Она не кричала, не плакала. Просто раскачивалась взад-вперёд, глядя перед собой невидящим взглядом. Её руки были по локоть в крови Шрайбера, на виске наливался тёмно-багровый синяк от удара пистолетом.

Я подошёл к телу Шрайбера. Нагнулся, забрал из грязи ТТ. Обычный Токарев, родной, советский, оказавшийся в чужих руках. Сунул пистолет за пояс, затем, обернулся и подошёл ко второму связисту. Осмотрел его руки и мысленно матюгнулся.

Верёвки болтались на запястьях. Узлы были не перерезаны — их распустили руками, а после завязали заново. И завязали так, что держались они только на вид.

Утром, когда пленных доставали из ямы, я приказал Гене с Архипом проверить путы. Они проверили — узлы сидели. Да, пенька за ночь в яме разбухла, я и сам краем глаза это отметил, — но разбухшая верёвка тянется, а не разваливается: из мокрой петли так просто не выскользнешь.