Я ещё раз пересчитал ленты к MG. Две. Их хватит на две, может, три минуты боя, если Зыков не будет жадничать. Значит, права на затяжной бой у нас нет. Не уложим их сразу — нас перебью, как только пулемёт замолчит.

Через полчаса всё было готово. Но вот противник пока не появлялся.

Я лежал за поваленным деревом, метрах в тридцати от моста, на склоне. В руках держал бинокль и пялился на дорогу. Рядом со мной лежали маузер и автомат с примкнутым магазином.

Тишина была неправильная. Не мирная, не лесная — такая, в которой слышишь собственную кровь. Где-то под мостом плеснула вода: Лёва устраивался между сваями. В мельнице коротко звякнул металл — Зыков проверял ленту. Сидоров в кустах справа от моста шевельнул веткой и замер. Архип исчез на склоне так, будто старика там никогда и не было.

Митяя я не видел, но представлял: сидит рядом с Зыковым, злой, как цепной пёс. Главное, что бы он раньше времени не сорвался.

Я прижал кулак ко рту и задавил кашель. В груди что-то влажно хлюпнуло. Перед глазами на секунду поплыло. Я моргнул, ругнулся про себя и снова поднял бинокль.

Немцев всё не было…

* * *

На гати стало тише.

Ганна увела тех, кто ещё мог идти. Несколько женщин, двое стариков, баба с детьми, ещё трое мужиков, которые сами едва держались на ногах, потянулись за ней по обходу через мель. Сначала ругались, оглядывались, требовали ждать, потом просто ушли в туман, один за другим, будто болото их проглотило.

Даша смотрела им вслед и считала, пока могла различать спины.

Потом туман закрыл и их.

Уйти могли двое. Даша видела это сама. Старуха с клюкой, которую звали Нюня, ещё держалась на ногах и жилистый дед Егор, седой, с тяжёлыми, в коросте, руками, хоть и водило его иногда, как пьяного.

Даша кивнула им в сторону тумана, куда ушла Ганна.

— Идите. Догоните. Я тут сама.

Нюня даже головы не повернула. Поджала губы, опустилась на корточки у Вериных ног и пощупала живот цепкими пальцами.

— Куда я пойду, — буркнула она. — Дитё на свет лезет. Я полдеревни приняла. Веру здесь не брошу.

Егор переспросил — недослышал, подставил ухо. Потом понял, мотнул головой.

— Бабы одни не управятся, — сказал он громко. — А я при роженице постою. Не побегу.

Даша хотела возразить. Но не успела.

Остались они двое, бабка с распухшей ногой, Вера-роженица, да Петя с котелком воды и Мурзиком, да ещё одна женщина, почти без голоса, с разбитой щекой. Женщина сидела на бревне и смотрела в одну точку.

Вера дышала мелко, часто, срываясь на стон. Живот ходил под Дашиными руками тугой волной. Схватки стали чаще, но ребёнок не шёл.

Нюня не стала спрашивать. Сунулась со своего бока, отпихнула Дашину руку и полезла к роженице сама — что-то зашептала, потянула из-за пазухи серый узелок с сухой травой, другой рукой уже примеривалась посадить Веру на корточки.

— Так не родит, лёжа-то. На корки её, на корки. И травы дать пожевать, чтоб шло…

— Стой. — Даша перехватила её запястье. — Руки. В роды грязными — нет.

— Я полста лет так…

— А я знаю как надо. — Голос вышел жёстче, чем она от себя ожидала. — Слушай меня. Сажать не будем, она на гати, её трясёт. Пусть лежит. Траву заварим в кипятке. Хочешь помочь? Грейте воду, рвите чистое тряпьё. Поняла?

Нюня поджала губы. Зыркнула зло, по-стариковски. Но руки Даши не вырвала — почувствовала, видно, что девчонка держит крепко.

— Больно грамотная, — проворчала она.