Оставшись в доме одна, Арабелла не интересовалась событиями за окном, страдая от тоски, поскольку была лишена общества и развлечений, а покидать дом ей запретили. Кловис приходил каждый день, но больше в дом никого не пускали. Единственным доступным развлечением была ежеутренняя прогулка по саду с собаками матери. Когда пришли Беркли и Моррис, их вежливо отослали. Арабелла разъярилась, как фурия:

– Они пришли повидаться со мной, – сердито заявила она Берч. – Почему мне нельзя с ними встречаться? Я не в трауре! Или меня здесь заперли до конца жизни, как монахиню?

– Им сказали, что ваша мать больна, – ответила Берч.

– Но я-то здорова! – перебила ее Арабелла. – Может быть, они хотели пригласить меня покататься.

– Не говорите глупостей! Кататься в такое время, когда ваша мать прикована к постели?! – выпалила Берч.

– Кловис говорит, что король ходит на прогулки и на рыбалку, как будто ничего не произошло! А если бы мы жили при дворе, то я посещала бы все вечера, обеды и балы...

– Не беспокойся, придет и твое время, – тактично сказала Берч, жалея девушку.

– Если она не будет мешать, – прошипела Арабелла.

После Рождества здоровье Аннунсиаты, а вместе с ним и состояние духа начали потихоньку улучшаться. Правда, как только она пришла в норму, траур по Джорджу, прерванный всеми этими событиями, был возобновлен, и чувство утраты не покидало ее. Через неделю после Двенадцатой ночи Берч допустила к ее постели первого посетителя, очень возбужденного, и только что с дороги.

– Аннунсиата! Боже мой, как я рад тебя видеть! Я так волновался!

– Кит! О, Кит! Почему ты здесь? Я не надеялась увидеть тебя этой зимой.

Аннунсиата протянула к нему руки и ощутила холод и дрожь его ладоней. Кит присел на край кровати, будто ноги отказывались служить ему. По его напряженному лицу она поняла, что он действительно очень обеспокоен.

– Я хотел приехать раньше, как только услышал эти ужасные новости, – сказал он. – Ты и представить себе не можешь, что я почувствовал, узнав о твоем аресте...

– Не надо... Я больше не хочу об этом думать, – неохотно ответила Аннунсиата.

– Но я не смог приехать раньше. Кэти должна была родить со дня на день. И накануне Рождества она родила сына. Я не мог ее оставить, – как бы извиняясь, проговорил Кит.

– Ты бы вряд ли помог мне. Здесь было опасно для всех.

– Мне следовало быть рядом с тобой, хоть чем-нибудь помочь...

– Тут был Кловис. Он взял на себя все хлопоты. Помочь мне не мог никто, но я очень рада тебя видеть.

Он нежно поцеловал ее руки и продолжал:

– Как я рад, что приехал! Но как ты? Ты такая бледная.

– Я тяжело болела, но теперь мне лучше. Больше всего на свете я хочу уехать из Лондона. Как только наберусь сил, поеду в деревню.

– Вернешься домой? – спросил Кит. – В Морлэнде все ужасно, но, надеюсь, там ты будешь в безопасности.

– Ты давно был там?

– По дороге сюда. Как же я мог проехать мимо и не повидаться с Ральфом? Он так убивается...

– Убивается? – удивилась Аннунсиата. Изумленный, Кит, широко открыв глаза, взглянул на нее:

– Разве ты ничего не знаешь про Элизабет?

– А что с ней? – спросила она равнодушно. И Кит ей все рассказал.

– Ральф очень страдает. Мне кажется, он чувствует себя виноватым перед ней. А кроме того, этот папистский заговор имел соответствующие последствия даже там, в провинции. Ему пришлось вызвать на суд многих людей, которых он считал друзьями, и отправить их в тюрьму.