– Милорд! – воскликнул Кловис. – Обвинительная речь Оутса настолько противоречива, что всем должно быть ясно: он лжет!

Кловис посмотрел на Оутса, и тот ухмыльнулся безо всякого смущения.

– Милорд, – продолжил Кловис, – он обвинил госпожу Чельмсфорд в том, что она была любовницей короля, а чуть позже сказал, что графиня – его внебрачная дочь. Как такое может быть?

Между присяжными пробежал заинтересованный шепот, но Оутс вскочил и закричал:

– Господа! Эта дьявольская женщина не остановится даже перед инцестом. Вот доказательство ее ужасной греховности!

Кловис не сдавался:

– Он говорил о том, что графиня поддерживает связь с Ирландией через сына. Неправда! У ее сына нет собственности в Ирландии, и это – доказуемый факт.

– Она надеялась вернуть земли, отнятые у ее сына, – возразил Оутс. – Ей их обещали в награду за помощь в заговоре, – у меня есть свидетели. Я и сам слышал на Совете, что ей собирались дать земли около Раткиля, которых она напрасно добивалась в течение десяти лет.

Терпеливо выслушав противника, Кловис продолжал:

– Теперь о письмах. Графиня приняла молодого человека в дом, когда тот осиротел, задолго до того, как он повернулся к Риму. В то время он был хористом в королевской часовне. Предметом ее переписки с ним были исключительно семейные новости. Разве она могла бы не писать юноше, которого вырастила как сына? – продолжал защиту Кловис.

– Пусть он представит письма из Сент-Омера, – ядовито заметил Оутс.

Кловис не мог этого сделать. Вся переписка, не уничтоженная естественным ходом жизни, была украдена Оутс расплылся в наглой ухмылке:

– Да! Они украдены моим агентом, действующим по приказу короля.

Кловис воспрял духом. Если письма целы, они докажут непричастность переписки к заговору.

– К сожалению, – продолжил Оутс, – позже эти письма постигла трагическая участь: они упали в камин и сгорели дотла. К счастью, мой агент успел прочитать их. Он присутствует здесь и поклянется в том, что их содержание было предательским.

Кловис подумал, что за деньги он поклянется в чем угодно. Клятвам свидетеля при дворе будут доверять абсолютно все, кроме него самого, если он протестант.

Почти ни на что не надеясь, Кловис выложил последние аргументы в пользу Аннунсиаты:

– Милорд, графиня католичка, но не папистка. Этот человек говорил о том, что она любовница и дочь короля и за свое греховное поведение щедро вознаграждена.

Тогда каким образом она могла ожидать большего вознаграждения, если бы король – ее покровитель и защитник – умер? Чем ей помог бы этот римско-католический заговор?

Но прежде чем Оутс успел ответить, в конце зала произошло какое-то замешательство, и народ заволновался. В зал вошел один из личных слуг короля в плаще и сапогах, настолько вымазанных в грязи, что создавалось впечатление, будто он только что слез с коня.

– Милорд! – воскликнул он. – У меня есть новые показания для суда. Позвольте войти.

– Какого рода показания? – судья повысил голос, пытаясь перекрыть гул в зале.

Слуга по имени Браунинг, бывший одним из секретарей короля, а также писарем на закрытых советах, сказал:

– У меня с собой, милорд, оригиналы писем, которые графиня Чельмсфорд писала Эдмунду Морлэнду в семинарию Сент-Омера.

Он поднял руку, показывая перевязанные ленточкой бумаги.

– Это фальшивка! – крикнул Оутс. – Тот свидетель поклянется в том, что это подделка.

– А я, милорд, – сказал Браунинг твердо, – поклянусь, что они настоящие.