– Тогда что же нам остается? – безутешно воскликнул Беркли.

Она смотрела на него любящим взглядом, понимая, что мозгов у него гораздо меньше, чем у нее, а те, что есть, сделаны из вещества более крепкого, чем гранит. Беркли был романтиком, выросший на идеалах любви, писал стихи и всю свою молодую жизнь порхал в грандиозных бесплодных мечтах, как, впрочем, и большинство молодых людей, знакомых ей по Уайтхоллу. Но встретившись лицом к лицу с бедностью, он тут же . растаял бы с очаровательной улыбкой и подходящими к месту извинениями. Арабелла была выкована из более прочного материала, ее разум был закален поколениями сражающихся северян.

– Мы можем наслаждаться обществом друг друга и надеяться, что мать все-таки сменит гнев на милость, – ответила она. – Ах, вот, наконец, и наш обед! А то я было начала думать, что вы вовсе забыли заказать его.

– Я заказал все, что вы любите, – сказал Беркли, оживляясь при появлении хозяина и трех девушек, несущих подносы с яствами.

– Холодный телячий язык, паштеты из гусиной печени, устричный пирог... Я уже забыл, что заказывал, но надеюсь, что хозяин все хорошо запомнил.

– Все точно, как вы заказывали, мой господин, – заверил хозяин. – Холодное шампанское, а для дамы – кофе, который госпожа Макнейл наверняка очень любит.

Мысленно он потирал руки от удовольствия: мисс Макнейл, дочь знаменитой графини Чельмсфорд, которая, как предполагали, была любовницей короля и неоднократно обедала здесь в интимной обстановке с обоими Йорками и принцем Рупертом. Эту маленькую пикантность можно продать за большую цену, если правильно себя повести. Можно заработать на новую шляпу себе и на шубу для жены, и будь он проклят, если не сделает этого.

– Господин, вставайте, вставайте, мой господин! Кто-то тряс его за плечо. Хьюго стонал, его мозг был все еще затуманен парами рейнского вина. Конечно, утро еще не наступило. Было темно, как в преисподней, только свет ночника бил прямо в глаза, причиняя неимоверную боль.

– Вставайте, мой господин, вставайте!

– Джон? Что такое? Уже утро? – простонал Хьюго.

– Нет, хозяин, еще нет и одиннадцати...

– Тогда отстань, я хочу спать.

Он попытался лечь опять, но большая тяжелая рука Джона продолжала трясти его. Черт побери! Что он себе позволяет? Хьюго сел, и его голова чуть не раскололась от боли.

– Что такое? Если это не пожар, я не вижу другой причины, чтобы...

– Хозяин, граф болен. Вы должны пойти со мной.

– Я не доктор, отстань, Джон. Лучше позови кого-нибудь еще, – прорычал Хьюго.

Джон, прикладывая всю силу, поднял Хьюго. И, пока тот пытался проснуться, приготовил халат, чтобы одеть своего хозяина.

– Какой граф?

– Ваш брат, хозяин, – жестко сказал Джон. – Он очень болен. Мы уже послали за доктором, но думаю, вам лучше самому пойти туда.

– Ой! – Хьюго встал, наконец-то проснувшись, и просунул руки в рукава халата. – Где его слуга?

– Пошел за доктором, сэр. Пойдемте быстрее, он очень плох!

Природная эмоциональность Джона взяла верх над традиционной сдержанностью английского слуги, что сильно удивило Хьюго, заставив его насторожиться:

– Что случилось? Что с ним?

– Старая болезнь, сэр. У него была рвота, но на этот раз очень плохая, очень...

Хьюго посмотрел на Джона – в его глазах затаился страх.

– Вы должны дать мне указания – послать за вашей матерью и за священником.

Хьюго широко раскрыл глаза:

– Что ты несешь? Он не может быть так сильно болен! Не может! Я видел его всего два часа назад, и он был вполне здоров.