Арабелла с изумлением констатировала в поведении и характере своего брата-близнеца большие перемены, и сейчас, когда они шли пожелать матери спокойного сна, с интересом наблюдала за ним.

Хьюго вошел неторопливо и мягко, его лицо выражало теплую симпатию, он наклонился к матери, подставив щеку для поцелуя, и в том, как это было сделано, чувствовалось, что он не только ее ребенок, но и мужчина, готовый в любой момент помочь ей и встать на ее защиту. Когда брат с сестрой вышли из комнаты и дверь за ними плотно закрылась, Арабелла сказала:

– Не хочешь ли немного выпить со мной?

– Выпить? – удивился Хьюго. Арабелла коротко кивнула.

– Я подкупила Гиффорда, и он дает мне все необходимое, без всяких вопросов. Плохо, что у меня нет собственной горничной, а подкупить Берч – то же самое, что сдвинуть с места лондонский Тауэр, Зато с Гиффордом – полный порядок.

– Ара, какие ужасные, грубые вещи ты говоришь! – недоуменно воскликнул Хьюго.

– Хьюго, как ты кроток и нежен, – передразнила его сестра. – Неужели волчонка превратили, наконец, в ручную собачонку?

– Ты не должна говорить так, тем более сейчас, когда только что умер твой брат. Девушке из приличной семьи не подобает так себя вести!

Арабелла ухмыльнулась.

– Не добавляй лицемерие к другим своим грехам. Ты ведь сам прекрасно знаешь, что всегда ненавидел его.

Хьюго промолчал, покраснев от злости.

– Бог знает, за что ты его ненавидел!.. Ведь он был безобидным мальчишкой. И я не удивлюсь, если выяснится, что ты сам его и убил.

Хьюго оторопел:

– Как у тебя язык поворачивается такое говорить, не бери грех на душу!

Арабелла отвернулась.

– Ну, хорошо. Теперь осуществились все твои желания. Никто больше не стоит между тобой и ней. Надеюсь, тебе нравится твое новое положение. Ну, так ты пойдешь со мной выпить или нет?

Хьюго колебался, выбирая между одиночеством и пикировкой, но затем сдался.

– Хорошо, – сказал он. – Пойдем.

На следующий день Аннунсиата поехала в Уайтхолл, чтобы нанести визит вежливости королеве, и выяснила, что все вокруг только и говорят, что о предполагаемом папистском заговоре, о котором в этот день докладывали на Совете за закрытыми дверьми. Перед обедом она поднялась к Рочестеру, только что вставшему с постели, и, взяв его под руку, пригласила в свои апартаменты пообедать. Рочестер от удивления приподнял бровь.

– Моя дорогая, дорогая графиня, не говорите мне, что я возглавил список ваших поклонников. Неужели моя судьба могла так радикально измениться?

– Послушайте, Джон, – отрезала Аннунсиата, – я сейчас же заберу свое приглашение назад, если вы не перестанете нести вздор.

– Вы считаете вздором обожать вас? Жестокая, жестокая Аннунсиата! Запрещать мне говорить о своей любви! Вы хотите лишить соловья голоса?

– Все вы, поэты, предпочитаете, чтобы ваши возлюбленные отвергали вас, иначе вам просто не о чем будет писать.

– Это правда. Любящая женщина – это уже неинтересно. Тоскливо! Ну что ж, тогда пойдем, прихватив с собой мою неразделенную любовь. И пусть нас разделяют белоснежная скатерть и кувшин с кларетом!

– А вы расскажете обо всех новостях, чтобы немного просветить меня.

– Ах, да! – Рочестер внезапно посерьезнел. – Я успел заметить ваш траур. Я слышал это печальное известие. Бедный юноша!.. Вы, должно быть, очень страдаете.

Аннунсиата благодарно сжала его руку, и они продолжали путь к ее апартаментам.