— Ваши свидетели сообщили вам регистрационный номер того фургона, мистер Хейнс? — передает Соболю мой вопрос Чарли.

— На нем были номерные знаки, снятые накануне вечером с красного «эскорта», — говорит Соболь.

Наверное, мне давно следовало объяснить, что Соболем называют детектива Хейнса все наши ребята. Наверняка сам Соболь уверен в том, что эту кличку ему дали за способность выслеживать жертву, но он серьезно ошибается. Мы называем этого кретина Соболем, потому что у него очень крупные длинные зубы, заостренный нос и омерзительные маленькие усики, в общем, потому что он похож на соболя.

Я беру у Чарли тонкую сигарку и поджигаю ее от своей сигареты.

— Да что вы говорите? А на фургоне моего подзащитного вы нашли сегодня утром эти номерные знаки? Вероятнее всего, нет, — говорит Чарли, в то время как я выдуваю дымные колечки в лицо Соболю.

— Свидетели видели именно ваш фургон на месте преступления! — выкрикивает он. — Чем вы можете это объяснить?

— Это был не мой фургон, — отвечаю я. — Не мой.

— Полагаю, теперь мой подзащитный ответил на все ваши вопросы, сержант, — говорит Чарли. — Или вы хотели спросить у него еще о чем-то?

— Это был твой фургон! — говорит Соболь, тыча на меня пальцем. — И тот дом ограбил именно ты!

— Докажите, — отвечаю я, абсолютно спокойно откидываясь на спинку стула.

Никаких доказательств у него нет, я в этом уверен, так что не обязан ни в чем перед ним оправдываться. Я мог бы начать долго и нудно сочинять, что свой фургон одолжил вчера одному парню, с которым встретился в кабаке, но и не думаю напрягать мозги, потому что в этом нет никакой необходимости. Мы живем в демократической стране, где никто не имеет права называть человека виновным до тех пор, пока не доказал его вину. Это очень важно.

И вот, сидя здесь, перед Соболем, в глазах закона я считаюсь не менее порядочным гражданином, чем он. Независимо от того, что вчерашнее ограбление совершил действительно я, я невиновен, потому что никто не доказал мою к этому ограблению причастность. Ни к этому, ни к любому из предыдущих. И я не должен никому ничего объяснять, это Соболь обязан убедить меня в том, что я заслуживаю наказания. Если у него что-то не получается — его проблемы. Моя задача — просто спокойно сидеть перед ним и не предоставлять ему тех сведений, которые сам он не сумел собрать. Понимаю, я прекрасно понимаю, что мои рассуждения кажутся вам идиотскими, но не я понавыдумывал эти правила, я всего лишь извлекаю из них пользу.

— Мне бы хотелось, чтобы ваш подзащитный вернулся в камеру и еще раз как следует обо всем поразмыслил. Мы имеем полное право продержать его здесь еще двадцать часов, вы об этом знаете.

— Как пожелаете, мне все равно, — отвечаю я Соболю, не давая Чарли возможности произнести ни слова. — Надеюсь только, что меня все же накормят в этом чертовом месте ужином!

— Мой подзащитный имеет в виду, что, как бы долго вы ни продержали его взаперти, он не сможет ответить на заданные вами вопросы по-другому.

— Вот-вот, — подтверждаю я.

Соболь выдерживает продолжительную паузу, говорит «допрос окончен», выключает магнитофон, записывавший нашу беседу, и достает кассеты.

— Как понимать ваши слова? Я могу идти домой? — спрашиваю я.

Соболь, ничего мне не отвечая, просит Росса проводить нас с мистером Тейлором из кабинета. Я беру со стола одну из кассет (свою копию), представляя, как поставлю запись для Олли. Мы всегда так делаем после допросов: покупаем пива, какой-нибудь хавки и, ухохатываясь, слушаем эти кассеты.