— И на том спасибо, — говорю я Соболю. — А то я проголодался как собака — за весь день ничего не ел. Верите, Чарли, мне не принесли даже чего-нибудь попить? Интересно, сколько стоит в этом заведении чашечка чая?

— Недорого, — отвечает Росс. — Признания.

Это самое слово я услышал от него, как только прибыл сюда сегодня.

— Справедливая сделка! — восклицаю я.

— Пойдем, — говорит Чарли. — Пойдем.

Мы направляемся к двери.

— Ты становишься все более смелым, Бекс, все менее осторожным, — шипит мне в спину Соболь. — А тюрьма давненько по тебе плачет. Обещаю, что собственноручно упрячу тебя за решетку.

— Очень интересно, за что? — отвечаю я, оборачиваясь. — Этот дом обчистил не я, я ведь сказал. Можно дать вам один совет, сейчас, когда магнитофон уже выключен? — Я вопросительно смотрю на Чарли и опять поворачиваюсь к Соболю. — Не для записи, а так, чисто по-человечески. Вы гонитесь не за тем зайцем, Хейнс. Этот дом ограбил не я.

Не для записи! Ха-ха! У копов все записывается. Этот их фокус — еще один трюк, рассчитанный на то, что когда магнитофон выключен, допрашиваемый ведет себя менее предусмотрительно и может проболтаться. В «Билле» эта ситуация постоянно обыгрывается: стоит Тошу сказать «не для протокола», и Дуг Макхард тут же выдает ему, что он ни сейчас, ни позднее не намеревается разговаривать о мистере Биге и партии украденных сигарет.

Я же не настолько туп. Когда кто-нибудь спросит у меня: «Если разговаривать не для записи, ты сделал то-то и то-то?», я отвечу: «Даже не для записи это сделал не я». Мне плевать на все эти оговорки. Раз уж я начал врать, то буду врать до конца, вот и все. Смешно битый час отпираться от всего на свете, тратя столько своего и чужого времени, а потом вдруг, когда кто-нибудь произнесет «не для протокола», взять и все испортить.

Конечно, на суде это им никак не поможет, и если уж соглашаться разговаривать не для записи, то можно сказать что-нибудь вроде:

— У вас против меня нет никаких доказательств, но вы на правильном пути.

Хотя для меня лучше, если они пойдут по другому следу и так ничего и не выяснят.

Мое правило номер один: отрицай абсолютно все.

Поэтому-то я и говорю Соболю на прощание эту чушь «не для записи». Вдруг он в нее поверит?

— Думаю, на этом тебе следует закончить беседу с мистером Хейнсом, — советует мне Чарли.

— Ты безнадежен, — цедит сквозь зубы Соболь, обращаясь ко мне. — Ограбление — твоих рук дело, я ничуть в этом не сомневаюсь.

— Да пораскиньте же вы мозгами, — отвечаю я. — У этого ограбления даже почерк не мой.

Отлично сказано! Не мой почерк. Признаться честно, выполняя ту или иную работу, о почерке я думаю меньше всего. Для меня главное — забраться в дом и обчистить его, а в какое конкретно время я это делаю, каким образом, в каком районе города — на все это мне наплевать.

Парни, которых по праву считают мастерами своего дела, занимаются грабежом долгие-долгие годы. Некоторые даже оставляют в обчищенных домах визитки. Конечно, не настоящие визитные карточки, а какой-нибудь знак для полиции, чтобы та сразу догадалась, что это ограбление совершено тем же самым чудаком, который побывал и в восьми предыдущих недавно обработанных домах.

Подобное вытворяют большие любители скандальной репутации. Один парень, например (я много о нем слышал, но никогда не встречал), в каждом из домов гадил посередине кровати в спальне хозяев. Другой закрывал сливное отверстие в ванне и до упора открывал оба крана.