— Моя? Моя? А за кого в таком случае ты меня принимаешь?

Я подаю Электрику пятерню. Он колеблется, моргает, но все же берется за мою руку.

— Так где ты взял эту гадость? — спрашиваю я, подняв его на ноги.

— Это вы ее принесли, — отвечает он. — Она была в том видаке, который я купил у вас.

— Значит, она принадлежала тому типу, у которого мы его украли.

— Да. Я тоже так думал до того момента, пока ты не принялся меня лупить.

Электрик проходит к бару, наливает себе большой стакан водки, поднимает его и вопросительно смотрит на меня. Я решаю, что и мне не помешает сейчас расслабиться.

Некоторое время мы выпиваем молча, потом я говорю, что запись на кассете премерзкая и что того парня, которого мы ограбили, следует вздернуть или сжечь заживо и все такое. Затем спрашиваю у Электрика, зачем он мне позвонил.

— Хотел, чтобы ты забрал эту кассету.

— Не легче было просто выбросить ее?

— Послушай, ведь это вы притащили мне эту пакость, вы должны и забрать. Не хватало только, чтобы мусорщик достал ее из моего мусорного бака и отнес в полицию.

Электрик отпивает водки и жестом показывает, чтобы я уматывал.

— А мне что прикажешь с ней делать? — спрашиваю я.

— Не знаю, главное — забери ее.

Я достаю кассету из видака, кладу к себе в карман и поворачиваюсь к двери.

— Кстати, Карл, прости, что поколотил тебя, — говорю я через плечо.

Электрик, лицо которого начинает опухать, машет рукой. Я воспринимаю это как «нет проблем», хотя подозреваю, что он вложил в свой жест иной смысл.

Я еду назад домой и подумываю, не вышвырнуть ли мне эту мерзость в окно. Но меня останавливает боязнь, что кто-то заметит, как я это делаю, запомнит номера моей машины и позвонит в полицию. Потом, когда кассету просмотрят (на ней, кстати, есть отпечатки моих пальцев), подумают, что всей этой гадостью занимаюсь я, и… и… От таких мыслей у меня башка пухнет. Но главная причина, по которой я не хочу раньше времени отделываться от кассеты, это, наверное, нежелание оставлять в покое того типа, которого мы ограбили.

Я уже придумал, как поступлю. Пошлю кассету Соболю, естественно, анонимно, с указанием адреса, по которому я ее нашел.

Только не поймите меня неправильно. Я не стукач, никогда им не был и не собираюсь становиться. Ни на кого из своих ребят я никогда в жизни не донесу. Но спокойно мириться с тем, чем занимается этот ненормальный — которого следует вздернуть или сжечь заживо, — не могу. Если я выполню то, что задумал, то окажу услугу всему миру. Любой уважающий себя взломщик, грабитель, вор, я уверен, согласился бы со мной.

Я не стукач, я человек.

Меня бесит, когда так называемые законопослушные граждане приравнивают нас — честных и порядочных преступников, подобных мне, — ко всяким там извращенцам.

«Как все эти бесчувственные гады — грабители, насильники, убийцы», слышишь тут и там. Мне обидно за всех воров. Кража, по сути дела, — это просто кража. На воровство идешь вовсе не потому, что у тебя не в порядке с головой, а просто таким образом ты зарабатываешь себе на жизнь. К тому же воруют в меньшей или большей степени — взгляните правде в глаза — все люди без исключения. Те, кто насилует женщин и детей, творят настоящее зло, вот их-то и надо вздергивать, сжигать заживо, отсекать им руки и так далее.

Адвокаты же частенько из кожи вон лезут, пытаясь облегчить участь подобных ублюдков.

— Они больны, мы должны им помочь.

А кому, черт возьми, есть дело до их болезни? Жаждете помочь этим скотам — подготовьте для них петлю или кострище.