— Кертис, извини, что я отчитала тебя.

Он старается взять эмоции под контроль, но все-таки тараторит:

— Я и не думал обижать вас, мэм. Моя мама всегда учила меня, что говорить надо от чистого сердца. Вот я и следовал ее советам.

— Теперь я это понимаю, сладенький. Поначалу я не разобрала, что ты... один из редких людей с чистой душой.

— Тогда... вы не думаете, что я «не совсем в порядке»? — спрашивает он, все еще держась за край прилавка, все еще боясь, что в нем начали узнавать беглеца.

— Нет, Кертис. Я просто думаю, что ты слишком хорош для этого мира.

Ее слова успокаивают и одновременно тревожат мальчика, вот он и предпринимает еще одну попытку сказать комплимент, изо всех сил стараясь, чтобы его слова прозвучали предельно искренне:

— Вы действительно очень красивая, мисс Донелла, такая колоссальная, вызывающая восторг, вы можете жить по своим собственным правилам, как носорог.

Сидящий через два стула Берт Хупер подавился курицей с картофелем фри. Вилка падает на тарелку, он хватает стакан с пепси. Шипучий напиток бьет в нос, лицо краснеет и раздувается, словно сваренный лобстер, наконец ему удается очистить горло от еды, с тем чтобы тут же загоготать. И этим он, конечно же, привлекает к себе внимание, а заодно и к сидящему рядом мальчику.

Возможно, дальнобойщику вдруг вспомнилась какая-то отменная шутка. Однако его приступ гогота выглядит как бестактность, отвлекающая Кертиса и Донеллу от взаимных извинений.

Божественная Донелла смотрит на него, как рассерженный носорог, для полного соответствия не хватает только угрощающе наклоненного рога.

Все еще гогочущему Берту удается произнести несколько слов:

— О, черт... я попал... аккурат... в «Форрест Гамп»!

Мальчик в недоумении.

— Я видел этот фильм.

— Не обращай на него внимания, Кертис, — говорит Донелла. — Мы не в «Форресте Гампе» и не в «Годзилле».

— Я уверен, что нет, мэм. Это большая, злобная ящерица.

Берт вновь захлебывается смехом, лицо его еще сильнее багровеет, хотя еды в горле нет. Мальчик опасается, как бы к дальнобойщику не пришлось вызывать врача.

— Если здесь и есть человек, у которого вместо мозгов коробка шоколадных конфет, то он сидит над тарелкой с курицей и картофелем фри, — заявляет Донелла.

— Так это вы, мистер Хупер, — уточняет Кертис. Потом все понимает. О, слезы смеха дальнобойщика — способ борьбы этого бедного, больного человека с одиночеством, жизненными проблемами, болью. — Мне очень жаль, сэр. — Мальчик испытывает глубокую симпатию к этому сидящему за рулем огромного грузовика Гампу, сожалеет о том, что подумал, будто Берт Хупер просто грубиян. — Я готов вам помочь, если смогу.

И хотя на лице дальнобойщика по-прежнему играет улыбка, мальчик не сомневается, что кажущимся весельем он хочет скрыть неудовлетворенность собственными недостатками.

— Ты поможешь мне? Как?

— Если бы я мог, то сделал бы вас таким же нормальным человеком, как мисс Донелла и я.

Больной на голову дальнобойщик так тронут участием мальчика, что поворачивается к нему спиной и пытается совладать с эмоциями. И хотя для всех Берт Хупер борется со смехом, мальчик теперь знает, что смех этот сродни смеху несчастного клоуна: искренний для ушей, безмерно грустный для тех, кто слушает сердцем.

Выразив носорожье презрение мистеру Хуперу, Донелла отворачивается от него.

— Не обращай на него внимания, Кертис. У него были все возможности наладить свою жизнь, но он всегда предпочитал оставаться таким же жалким, как сейчас.

Мальчика ее слова ставят в тупик, потому что он полагал, что у Гампа нет выбора, кроме как быть Гампом, каким сотворила его природа.

— А теперь, прежде чем я приму у тебя заказ, сладенький, ты уверен, что у тебя есть деньги, чтобы расплатиться?

Из кармана джинсов мальчик достает смятые купюры, оставшиеся после кражи в доме Хэммондов, плюс пять долларов, которые собака выхватила у ветра на автомобильной стоянке.