Наконец, раздался звук его шагов, и она с силой вцепилась в штору, чтобы не позвать его обратно, когда открылась и захлопнулась дверь. Мора считала каждый шаг по деревянной лестнице, слышала, как громко они раздавались в пустом здании. И вот она увидела его на улице, когда Джонни проходил под аркой ворот у выхода из двора.

Крупный черный кот зашевелился, предчувствуя приближение человека, но снова успокоился, когда Джонни даже не взглянул в его сторону.

Мора подождала, пока не обрела уверенность в том, что он ушел, затем подошла к телефону, стоявшему на столе, и набрала номер Ганновер-террас.

Отец ответил сразу же:

— Мора, я уж боялся, что ты засиделась так поздно. Брось-ка это, дитя мое. Работа может подождать до понедельника.

— Я все закончила, папа. Все в порядке… Я оставила все на твоем столе. Хочу тебе сказать, что прямо сейчас я поеду в коттедж. Вернусь, наверно, во вторник… Самое позднее — в среду.

— Что так, вдруг?

— Прости, но я чувствую, что мне нужно съездить туда. С меня хватит Лондона… Я должна отдохнуть от него пару дней.

— Там же некому отпереть коттедж. Да и «Радуга» не готова.

— «Радуга» уже две недели как спущена со стапелей. В коттедже всегда есть еда.

После короткой паузы он сказал:

— Очень хорошо, Мора… Если чувствуешь, что должна.

— Прости, но я не прошу разрешения на отъезд. Я намерена поехать в любом случае.

— Мое дорогое дитя, я и не думаю останавливать тебя. Поступай, как тебе угодно.

— Да… да.

Тут мука, с которой она боролась, одолела ее, она почувствовала слабость во всем теле. Она не могла больше разговаривать.

— Я позвоню тебе, когда вернусь. До свиданья, папа…

Мора положила трубку, прежде чем он ответил.

Она больше не рыдала, только смотрела в окно и старалась думать о том, что ей предстоит сделать, что позволит ей сохранить самообладание и то мучительное здравомыслие, которое помогло ей прогнать Джонни.

— О, Господи, — сказала она вслух, — что мне делать? Что я буду делать без него?

Она долго просидела так, пока не стало слишком темно, чтобы видеть что-либо, кроме очертания окна.

VII

Дельту реки у Гарвича озарили первые проблески зари. Черные небеса начали сереть, и на этом фоне резко выделились молодые зеленые листья на деревьях, окружавших коттедж Моры. Царила торжественная тишина, только краткий одиночный щебет то тут, то там возвещал пробуждение птиц. Деревья не шевелились; тишь стояла на полях. Пейзаж еще был бесцветен, преобладали серый цвет и тьма. Занималось утро.

Парусиновые туфли Моры тоже издавали мало шума, когда она начала спускаться к якорной стоянке. Постепенно, но со все нарастающей силой зазвучал птичий хор — слабый щебет, подхваченный тонким пересвистом, затерявшийся затем в мириаде птичьих песен, какие он пробудил. В этом робком начале утра были красота, которую она позабыла, восторг, трогавший и ранивший ее, потому что он принадлежал только этим немногим быстрым секундам, которые никогда нельзя будет вернуть. Она ступала тихо, чтобы не спугнуть кроликов, кормившихся на полях, стараясь слиться с окружающим миром, с красотой этого раннего утра.

Мора подошла к якорной стоянке, когда прояснились утренние цвета. Серые участки реки сменили цвет на слабую розоватость, хотя возле берега вода была еще черной. Стала видна зелень листвы. Все ярче становилась синева колокольчиков на дальнем берегу. На лужайках показались желто-молочные чашечки лютиков.

Наконец, она оторвалась от этого зрелища и положила сумку в шлюпку, которая была вытянута подальше на илистую отмель. Ей пришлось потратить несколько минут, чтобы стащить ее по склону к воде.