— Когда мир пал, меня в первый раз стали по-настоящему уважать. Мои мучители потеряли преимущество, ведь их деньги были бесполезны. Их автомашины и высотные дома превратились в пепел. Чтобы жить, надо было сражаться, а я... был в этом очень хорош. Я приветствовал новый порядок, пусть даже мне было трудно и... временами одиноко. К тому времени, как я пришел в Кингсленд, я годами не видел целых зданий. Или цивилизованных людей — какими они оставались там поначалу. Это было живительно. Но у них были проблемы с безопасностью, так что я помог им построить электрическую ограду.

Этого не может быть.

— Потом я встретил женщину. — Он умолкает и сглатывает. — Она прибыла с первой волной. Представительница семьи основателей. Очень высокая, но кроткая. Покорная, как и полагается, или я так думал. Семь дней спустя я убедил ее выйти за меня, думая, что наконец-то нашел подходящую жену. — Его лицо напрягается, будто от боли. — Я же сказал... я точно знаю, что нужно, чтобы рана с шеи Тристана появилась на твоей.

Я прекращаю дышать.

— Но традиции старого мира вернулись и стали преследовать меня. Фаррон Бэнкс крал у меня, чтобы разделять украденное со слабыми и ленивыми. Животные, еда, инструменты, даже мой труд — мне ничего не принадлежало. Я не мог выбирать, где жить, а когда выбрал, меня наказали. Опять пошли отказы, особенно когда речь заходила о любых руководящих постах. Стоило моей жене решить, что она станет солдатом, ей позволили. — Он издает жестокий смешок. — «Ты же можешь исцелить ее связью, — говорили они. — Она будет в безопасности». Она не послушалась меня, проигнорировала мой запрет и была жестоко убита бродягой за пределами ограды. — Он умолкает и тяжело дышит через нос. — Все пошло не так, потому что меня отказались слушать.

Шок от его признания подобен землетрясению. Основание всего, что я якобы знала, рушится. Мне врали всю мою жизнь.

— Так что я поджег их больницу и ушел оттуда как вождь восстания против старого мира.

Я не дыша вспоминаю лицо Энолы, когда она рассказывала, что их настоящую больницу сожгли. Она даже не смотрела на меня. Вот почему.

Она подумала, что я ей не поверю? Что я слишком глубоко увязла, чтобы услышать правду? Возможно, поэтому она сосредоточилась на том, с чем мы были согласны, — на мире. На прекращении войны.

— Мой народ должен был стать иным, — продолжил отец. — Лучшим. Обществом, где сила определяет, кто главный, и правильным людям отдаются соответствующие роли. Мой способ давал справедливый обмен, богатство и власть любому мужчине, который этого хотел, — если он готов был за это сражаться. Пять сильнейших должны были надзирать за кланами, а я был бы не только вождем изначального клана Ханук, но и главой над всеми ними, чтобы никто не мешал моим замыслам и плану заставить Фаррона заплатить.

— Так все это — вообще все — было ради мести? — неверяще шепчу я.

— Ради того, чтобы спасти поколение. И наказать их за то, что они позволили совершить этой коррупции. — Затем его жесткая поза дает трещину, когда он пожимает плечами. — Лучше всего было использовать против них собственную теологию. Их политика делает их немощными и бессильными. Десятки лет мы могли наносить удары, как шершни, причиняя боль, пока они отказывались поднимать клинок первыми или жечь своих предателей.