Какая ирония — в попытке создать общество справедливее и равноправнее, чем Кингсленд, ему приходится убивать, чтобы оставаться на вершине.

И манипулировать своей дочерью.

Я начинаю качать головой, сперва медленно, а потом все быстрее.

— Нет. Я с этим не соглашусь. Я не выйду за Лиама, чтобы ты нанес последний удар Фаррону Бэнксу. И меня не используют, чтобы развязать несправедливую войну.

— Исидора. — Голос отца мертвенно спокоен. — Ты это сделаешь. Исполнишь свой долг перед народом.

Я вскакиваю на ноги.

— Как ты мог даже попросить меня об этом?! Я связана с Тристаном. Уж ты-то должен понимать.

Разве не эта самая несправедливость породила десятилетия его мести?

Лицо отца по-прежнему будто высечено из камня, и я от этого так злюсь, что могу взорваться. Ничто не заставит его передумать, даже мольбы.

Так не умоляй.

— Я тебя подставлю, — обещаю я.

Говорить с ним так — значит рисковать жизнью. Но боюсь, это единственный тон при общении с человеком, который уважает только силу.

— Отпусти Тристана и отмени помолвку с Лиамом, сделай все, чтобы установить мир с Кингслендом, — или я всем расскажу правду. Когда люди увидят, что умирают без нужды, что их сыновья и отцы мертвы из-за тебя, пути назад не будет. Сомнение разнесется, как лесной пожар. Ты потеряешь не просто поддержку парочки клановых вождей. Ты потеряешь все.

Я готовлюсь к взрыву насилия. Я уже видела его ярость — он просто никогда не направлял ее на меня. Но вместо этого его губы изгибаются в усмешке.

— То, что я впустил тебя в свой тайный мир, — это привилегия. Не заставляй меня жалеть об этом. Но позволь дать тебе урок по поводу шантажа, дочь: твои ставки всегда должны быть выше.

Что это значит?

— Прямо сейчас пленников перевозят в Ханук. Тристану будут сохранять жизнь, пока ты держишь рот на замке и не выходишь за рамки.

На выходе из моей комнаты отец оборачивается через плечо.

— Считай это свадебным подарком.

Глава 33

В моей комнате царит та самая прохлада, какая всегда бывает по ночам в конце весны. Недостаточно холодно, чтобы тратить силы, разжигая огонь, и недостаточно тепло, чтобы было уютно.

Я заворачиваюсь в одеяло, подхожу к окну, через которое Лиам совсем недавно помогал мне выбраться, и откидываю защелку со ставен. Деревянные плашки распахиваются, как дверь, — такие примитивные по сравнению с идеальными стеклянными окнами в Кингсленде.

Здесь все примитивное.

Даже я.

Именно в этом и состоял план отца.

Не могу не думать о том, насколько дальше я была бы во всех смыслах в моей жизни, если бы выросла в Кингсленде. Если бы мне не мешали получить более обширное образование. Не мешали свободно читать. Не мешали быть и делать то, что я хочу, — с тем, с кем хочу.

Теперь я понимаю, что меня намеренно держали, как растение в маленьком горшке, в нехватке солнца и воды, чтобы я не расцвела. Я приняла это. Вроде. Но сама мысль о том, чтобы теперь вернуться к этому, невыносима. Я выросла. Мне здесь больше не место.