— Особенно приятно, — добавил Лобанов, — когда лежишь ночью на склоне, под тобой камень в почку давит, сбоку камень в ребро, а ты не шевелишься, потому что внизу кишлак и собаки могут поднять лай.

— Собаки? — тупо переспросил я.

— Собаки, ишаки, бабы, дети, старики, духи, свои вертолёты, мины, — начал загибать пальцы Санжар. — Всё может тебя спалить. И про вертолеты я не шучу. Они если вооруженных людей в горах увидят, атаковать могут, так что обозначаться приходится хочешь-не хочешь. А если духи рядом? Вот так вот… Даже собственная фляга тебя может спалить, если брякнет. Насчет мин кстати. Даже если мы просто на пост полезем, то по тропе не пойдем, рядом, но не по ней. Минируют её постоянно. И наши дебилы, и духи ползают.

Я слушал и чувствовал, как внутри потихоньку поднимается холодная, липкая тревога.

— А если не потяну? — вырвалось у меня.

Сказал и сам пожалел. В расположении стало чуть тише. Равиль посмотрел на меня без насмешки.

— Значит, поможем. Но сначала ты сам потянешь сколько сможешь.

Равиль сел рядом, подтянул к себе мой РД и начал вытаскивать лишнее.

— Вот это нахрен. Вот это тоже. — Он повертел в руке афганский нож, который я забрал себе на пересылке после столкновения с дембелями — Нож красивый, но тяжёлый. Нахрен он на выходе не нужен. Лишние портянки оставь одни. Мыло? Ты в горах собрался баню открывать? Бритву убери. Бриться он собрался. Чистюля хренов.

Он укладывал вещи заново, плотно, привычно. Короба распределили: два мне, остальные — по группе. Ленты тоже распределил, одну мне в РД, остальные раздал парням. Как раз каждому по одной на сто патронов досталось. Воду велели набрать до краёв. Сухпай распотрошили сразу: тушёнку отдельно, сухари отдельно, сахар в карман, чай в целлофан.

— Запомни, — сказал Игорь. — На выходе всё должно быть так, чтобы ночью на ощупь достал. Патрон, гранаты, ИПП должны быть под рукой.

Я кивал, стараясь запомнить, но голова уже гудела. Вроде всего день прошёл после выписки, а ощущение было такое, будто меня снова засунули в учебку.

Перед отбоем Санжар принёс свёрток.

— Держи.

Внутри оказался прыжковый костюм — выцветшая «мабута», крепкая, мягкая от носки, с заштопанным локтем.

— Где взял?

— Выменял у каптёрщика.

— На что?

— На твой афганский нож.

Я открыл рот, потом закрыл. Нож жалко было до зубовного скрежета. Санжар спокойно пожал плечами:

— Нож ты себе ещё добудешь. А мабута вишь нужная. Не сейчас конечно, а когда жарко станет. В афганке запаришься по горам ходить. Они рвутся часто, и просто так их не получить, пока есть, даже такая, ношеная, нужно по любому брать.

Возразить было нечего.

Я пришил красную нашивку за ранение сразу после ужина. Криво. Равиль посмотрел, матернулся, отпорол и заставил пришить заново. Потом был отбой.

Лёг я одетым, как все кому предстоял выход. Чтобы не тратить и минуты отведенной на сон. Ботинки рядом, разгрузка под рукой, РД под кроватью. Грудь ныла, пальцы болели от лент, плечи заранее ныли от завтрашней нагрузки.

Сон не шёл. Я лежал и слушал казарму. Кто-то тихо храпел, кто-то ворочался, где-то щёлкнул металл, с улицы доносился дальний гул дизеля. Под кроватью лежал мой новый мир: пулемётные ленты, короба, вода, сухпай, гранаты, чужая разгрузка… теперь уже моя. И всё это через несколько часов надо было поднять на себя и потащить в горы. Я тихо выдохнул в темноту.

— Ну Лёха… удружил ты мне с Афганистаном.

Соседняя койка скрипнула.

— Чего бормочешь? — сонно спросил Равиль.