Пандюк лежал у середины прохода на животе и показывал рукой, куда ставить ноги.

— Сюда. Потом сюда. Камень не трогать. Здесь перешагнуть.

Я шёл, задержав дыхание. ПКМ тянул вперёд. Короб мешал видеть ноги. Я чуть повернул корпус боком, чтобы пройти между камнями, и в этот момент приклад тихо стукнул о выступ.

Звук был слабый. Днём я бы его даже не услышал. Но ночью он показался ударом молота по рельсу. Я замер. Пандюк поднял на меня глаза и одними губами произнёс такое, что Нечаев бы прослезился от гордости за подчиненного. Я осторожно протиснулся дальше.

За коридором группа снова собралась в тени склона. Никто не ругался. Даже Морозов. Но когда я поравнялся с ним, он наклонился к самому уху и прошептал:

— Ещё раз звякнешь — будешь пулемет в зубах нести.

— Понял, — так же тихо ответил я.

И, что самое обидное, он был прав.

Сапёры дошли с нами до последнего безопасного камня, передали Морозову направление обхода и начали уходить обратно. Пандюк на прощание ткнул пальцем в темноту:

— Дальше склон чистым не считаю. Смотрите под ноги. Особенно у сухого русла.

— Принял, — сказал Морозов.

Сапёры исчезли назад в коридоре. Теперь мы остались сами. Без поста за спиной, без Нечаева, без проверенной тропы. Только группа спецназовцев, ночь и горы.

Морозов поднял руку, выждал, пока все подтянутся, и показал вперёд. Цепочка снова потянулась вдоль склона, уже в сторону зелёнки и темнеющего внизу Даридама.

Глава 10

Только к рассвету группа добралась до горного массива Сахрой. Дорога выдалась тяжёлая. Из-за движения по склону, мы шли странным полубоком, от чего ноги болели просто зверски. Под ботинками мерзлая сыпуха и заледенелая трава, скользкие, местами покрытые льдом камни. Это вообще не походило на тот Афганистан, про который писали в книгах или показывали в кино. Там была изматывающая жара, а тут лютый холод. Пока идешь вроде тепло, даже потеешь, но стоит только остановится, как тело мгновенно остывает, и тебя начинает бить такой озноб, что зубы на зуб не попадает. К тому же и дышать было тяжело, из-за высокогорья. Легкие горели огнем, сердце бешено стучало от запредельных нагрузок, в добавок ко всему у меня снова разболелись ребра.

Ночью температура в горах упала по моим ощущениям градусов до минус двадцати. Над группой висел густой белый пар, который ещё больше затруднял движение. Как в тумане идешь. Воротники бушлатов, шапки и усы старослужащих вначале покрылись инеем, а потому схватились ледяной коркой. Ремни оружия, лямки РД и разгрузок стали жесткими, а соприкосновение с голым металлом вызывало прямо-таки физическую боль. Мне казалось, что я несу на плече не пулемет, а глыбу льда.

Но мы дошли, и я дошел. Как робот, включенный на автопилот, на чистом упрямстве.

Сахрой оказался не голым каменным хребтом, как я почему-то представлял, а тёмным горным массивом, покрытым смешанным лесом и кустарником. Хвойные деревья тут стояли вперемежку с вечнозеленым горным дубом и дикой оливой. Снизу, из предрассветной синевы, он выглядел чёрной зубчатой стеной.

Морозов остановил группу уже в лесу, в небольшой ложбине, закрытой с трёх сторон камнем и деревьями. Место было удобное: сверху нас не видно, снизу тоже, а если кто пойдёт по склону — услышать можно заранее. К тому же ложбина была пригодна для круговой обороны, и из неё можно было отойти как минимум в два направления, если вдруг завяжется бой.

— Всё, дневка здесь, — прошептал старлей. — Вечером уходим дальше.

Никакого блиндажа, никакой нормальной стоянки тут естественно не было. Просто кусок леса между камнями. Но после ночного перехода это место показалось почти курортом.