Сразу стало понятно: днём смотреть маршрут в бинокль и идти по нему ночью — это две разные науки. Там, сверху, всё казалось понятным. Вот складка. Вот ребро. Вот тёмная полоса кустарника. А сейчас перед глазами была только спина, идущего впереди, чёрные камни под ногами и небо, в котором звёзды висели так низко, будто их можно было задеть рукой.

Никто не разговаривал. Только иногда впереди подавали знак остановится, и вся цепочка замирала. Передний остановился — остановились все.

Спуск шёл по той самой тёмной складке, которую я днём едва разглядел. Ночью она стала похожа на чёрный провал. С одной стороны склон уходил вниз, с другой торчали каменные зубья. Сапёры впереди проверяли каждый подозрительный участок, и от этого движение получалось рваным: пять шагов — стоп, ещё десять — снова стоп.

Я быстро вспотел под бушлатом, хотя воздух был холодный. Пот стекал по спине, потом его тут же выстуживало ветром. Пальцы на рукоятке пулемёта деревенели. Дышать приходилось через нос, коротко, чтобы не пыхтеть как паровоз.

Где-то впереди Морозов поднял руку. Сигнал дошёл до нас через цепочку. Все присели. Я опустился за камень, поставил ПКМ на колени и поднял голову. Внизу, далеко под нами, темнела долина. Где-то там были кишлаки. Их почти не видно, только в одном месте на секунду мелькнул крошечный огонёк и тут же пропал. Может, кто-то вышел из дома с лампой. Может, дверь открыли. А может, мне показалось. Через минуту цепочка снова пошла.

Спуск оказался хуже подъёма. На подъёме ты хотя видишь за что цепляться, куда идти. А на спуске гора всё время пытается скинуть тебя вниз. Камень уходит из-под ноги, сыпуха шуршит, РД толкает в спину, и каждый раз кажется, что сейчас поедешь вместе со всем своим хозяйством до самой Маравары.

К контрольной точке перед каменным коридором добрались, как мне показалось, через вечность. На самом деле, наверное, прошёл всего час или чуть больше, но время снова растянулось. Мы остановились в небольшой чёрной ложбине, закрытой с трёх сторон камнями. Сапёры ушли вперёд.

Пандюк с напарником исчезли в темноте почти сразу. Видно было только, как на мгновение шевельнулась тень, и всё. Дальше — тишина.

Морозов подполз к нам.

— Серёгин.

— Я.

— Нормально всё?

— Так точно.

Он задержался на секунду.

— Где светлый зуб?

Я поднял руку и показал направление.

— Там. Чуть правее седловины.

Морозов ничего не сказал, только хлопнул меня по плечу и пополз дальше. Я остался стоять, направив ствол ПКМ в сторону коридора. Вот теперь стало по-настоящему тихо. Даже ветер будто ушёл выше, на гребень. Только внизу, в темноте, едва слышно шумела вода.

Я пытался представить, как сапёры сейчас ползут по этому каменному коридору. Щуп в землю. Пальцами под камень. Проволока? Растяжка? Мина? Снова щуп. Снова пальцы. И вдруг очень ясно понял, почему Нечаев орал на них утром. Потому что за них переживал, потому что от этих двух грязных, небритых, молодых сапёров сейчас зависело, дойдёт ли группа до места назначения или останемся здесь, окровавленными ошметками мяса, разбросанными по склону.

Минут через двадцать из темноты вернулся напарник Пандюка. Он возник перед Морозовым бесшумно, как привидение, и прошептал:

— Чисто до середины. Дальше подозрение. Пандюк смотрит.

Морозов только кивнул.

Прошло ещё, наверное, минут десять, прежде чем впереди два раза тихо щёлкнул камень. Условный сигнал. Морозов поднял руку:

— Пошли. По одному. След в след. Держать дистанцию.

Каменный коридор оказался именно таким, как описывал Нечаев. Узкий проход между скальными зубами. Слева темнота проваливалась вниз так глубоко, что лучше было туда не смотреть. Справа склон осыпался мелким камнем. Дорожка — если это вообще можно было назвать дорожкой — шириной на одну ступню.