Но группа всё равно двигалась быстро. Чувствовалось, что для остальных это не первый такой отход. Никто не ломился напролом. Никто не шумел. Разведчики будто растворялись между камней и деревьев. Только что человек был рядом — и вот уже впереди мелькнула лишь тень.

Сзади снова ударил миномёт. Уже дальше от места засады. Духи явно били наугад, перекрывая возможные маршруты отхода. Морозов на ходу коротко обернулся:

— Темп держать. Не кучковаться.

Мы продолжали уходить вверх и в сторону, постепенно меняя направление. Теперь группа двигалась не по тому маршруту, по которому пришла к засаде. Морозов уводил нас левее, через совершенно незнакомый склон.

Через какое-то время лес начал редеть. Ветер стал сильнее. Сквозь деревья уже просматривались дальние хребты и чёрное небо над ними. Где-то далеко справа всё ещё взлетали сигнальные ракеты. Наконец Морозов поднял кулак. Группа мгновенно осела на землю.

Никакого привала в обычном понимании не было. Просто короткая остановка. Проверить людей, перевести дыхание, сориентироваться.

Я опустился на колено возле камня, тяжело дыша. Спина горела. Ладони дрожали после пулемёта и бега. Хотелось лечь и просто не вставать минут десять. Или час. Равиль присел рядом и прошептал мне на ухо злым голосом.

— Ты почему ленту не перезарядил идиот? Давай бегом, пока Морозов не увидел.

Краска стыда залила моё лицо. А ведь и правда, я не поменял ленту. В том последнем куске на двадцать пять звеньев, что остался в коробе защелкнутом на пулемёте, судя по болтающемуся хвосту, осталось патронов десять-пятнадцать, не больше. Если сейчас случится бой, то я сожгу их почти мгновенно, а потом несколько секунд буду бесполезен для группы, перезаряжаясь под огнём.

Я молча кивнул Равилю, поставил пулемет на землю и скинул со спины РД. Стреляная лента вместе с коробом заняли место в рюкзаке, а короб на двести патронов я зарядил в ПКМ.

Пока я работал, в голове постепенно начали всплывать куски боя. Те фигуры на тропе. Как падали люди. Как бесились лошади. Как ПКМ бил в плечо. И почему-то только сейчас до меня начало доходить, что там, внизу, я совершенно спокойно стрелял в живых людей. Не менее восьмидесяти выстрелов сделал. Без мыслей и сомнений. Потому что-либо они — либо мы. Наверное, это и была война. Не плакаты в клубе. Не рассказы офицеров на занятиях. А вот это — лежать четыре часа в мерзлой земле, потом за минуту устроить мясорубку и сразу бежать дальше по горам, пока тебя самого не начали рвать миномётами.

Мне вдруг стало совершенно ясно, что все мои проблемы, разборки с бандитами и прошлые мысли в голове — казавшиеся раньше такими серьезными и важными — попросту ничего не значат, по сравнению с тем, что сейчас творится вокруг. Какая же всё это была ерунда! Сейчас мы в тылу врага, где нас хотят убить буквально все, от детей до стариков, а у меня есть только этот пулемёт и эти тринадцать молодых, но уже посмотревших смерти в лицо пацанов, которые готовы пожертвовать жизнью друг за друга. Ещё месяц назад я про них даже не знал, а сейчас они мне ближе матери с отцом.

Пока я занимался пулемётом и витал в своих мыслях, рядом Лобанов уже возился с радиостанцией. Морозов стоял чуть выше на камнях, прикрывая ладонью гарнитуру от ветра.

— «Гранит», я «Тополь». Приём.

Сквозь треск эфира что-то ответили.

— Караван уничтожен. Повторяю: караван уничтожен. Тринадцать лошадей, более тридцати духов. В караване мины, патроны и гранаты. Произвел подрыв. Взят один пленный. Передаю координаты наблюдательных постов и огневых точек противника.

Он быстро начал диктовать цифры. Пока Морозов работал в эфире, остальные молча слушали. Все понимали, что сейчас происходит. Он докладывал разведданные, передавал артиллеристам и авиации всё, что успел засечь вокруг засады. ДШК на двух склонах. Миномётную позицию.