Она подняла свечу, чтобы осветить меня.

– Что ты здесь делаешь? Что у тебя в руках?

Я закусила губу и всхлипнула. Я хотела рассказать ей о том, что произошло, я хотела выговориться.

– Что это? – спросила она. – Во что ты вцепилась? Сейчас же покажи мне.

Я показала портрет своей настоящей матери. Эмили секунду смотрела на меня с удивлением, а потом внимательно пригляделась.

– Встань, – приказала она. – Давай, подымайся. Я повиновалась. Эмили приблизилась ко мне и, подняв свечу, обошла вокруг.

– Посмотри на себя, – неожиданно сказала она. – У тебя начались месячные, а ты к этому даже не подготовилась. Как не стыдно! Неужели у тебя не осталось ни капли самоуважения?

– Это не месячные.

– Твоя ночная рубашка в пятнах.

Я вздохнула. Я могла бы рассказать ей, но слова застряли у меня в горле.

– Переоденься в чистое и немедленно подложи гигиенические салфетки, – приказала она. – Клянусь, – сказала Эмили, качая головой, – иногда я думаю, что ты не только морально отсталая, но и умственно.

– Эмили, – начала я. Я была в таком отчаянии, что должна была рассказать хоть кому-нибудь, даже ей. – Эмили, я…

– Я не хочу стоять тут с тобой в темноте еще минуту. Убери эту фотографию, – сказала она, – и иди спать. Тебе нужно еще много чего сделать для папы, – добавила она. Эмили быстро повернулась и ушла, оставив меня в темноте.

Я вздрагивала при мысли о возвращении в папину спальню, но боялась поступить по-другому. Переодевшись, я вернулась и в нерешительности постояла в дверях, чтобы убедиться, что папа еще спит. Затем я быстро свернулась калачиком, укрывшись с головой в своей временной постели, подобно зародышу в утробе матери, и приказала себе уснуть.

Я чувствовала себя грязной от того, что сделал папа, это грязное пятно расползлось по всему моему телу, достигая сердца. Ни двадцать, ни сто, ни тысячу раз принятая ванна не очистила бы меня от этого мрака. Моя душа была покрыта позором. Утром, когда Эмили увидит меня при дневном свете, она догадается, что меня осквернили. Я буду вечно носить это клеймо.

Конечно, говорила я себе, это просто новая часть моего наказания. У меня нет права жаловаться. Всему плохому, что со мной происходит, есть причина. Да и вообще, кому я могу пожаловаться? Люди, которых люблю я и которые любят меня или уже мертвы, или далеко отсюда, или сами больны. Все, что мне оставалось, это молить о прощении.

Каким-то образом, думала я, я спровоцировала папу на это. И теперь, если что-то ужасное случится с ним еще раз, во всем обвинят меня.

Утром папа проснулся первым. Он застонал и крикнул, чтобы я проснулась.

– Дай мне судно, – приказал он.

Я спрыгнула с дивана и подала. Пока он облегчался, я быстро одела халат и шлепанцы. Когда он закончил, я понесла судно в ванную комнату, чтобы вылить, но еще до этого папа снова заорал, требуя завтрак.

– Горячий кофе и яичницу из свежих яиц. Я дико голоден.

Он хлопнул в ладоши и улыбнулся. Неужели он забыл о том, что сделал сегодня ночью? На его лице не было ни раскаяния, ни виноватого выражения.

– Хорошо, папа, – сказала я, избегая его взгляда и направляясь к двери.