Все еще тяжело дыша, они направляются обратно в сердце толпы перед судом, зная, что сейчас не готовы к любой другой кампании – во всяком случае, пока.

Тот фургон был приманкой. Спустя час отъезжает настоящий фургон, и некоторые из задержавшихся получают второй шанс погони.

На тротуаре журналисты расспрашивают людей об их впечатлениях. Фотографы из прессы щелкают вспышками, снимая торжествующую толпу. Телевизионная камера размером с пушку установлена на автомобильный прицеп перед судом. Режиссер велит человеку с микрофоном подать назад:

– Еще дальше, Билл, все еще видим только твое плечо.

Это первое криминальное дело, которое когда-либо передавалось по шотландскому телевидению.

Толпа вокруг остановленного автобуса Корпорации рассеивается. Со звоном колокольчика автобус рывком трогается с места и медленно катит прочь. Сосальщица мятных лепешек решает, что никто даже не упомянет, что она была здесь во время всех этих событий. Она расправляет полы своего пальто. Ей неинтересны такого рода события. Такого рода люди. Она просто ничего об этом не расскажет. Хотя ее невестка такого рода человек, и можно рассказать ей. Она перечисляет свои впечатления, пока автобус едет по мосту Альберта: неподвижность, воющий рев, погоня за фургоном, автобус опустел, но она осталась в нем, потому что просто не интересуется такого рода вещами.

Край толпы редеет, и новости устремляются в давящуюся от смога долину Солевого рынка, вверх по Хай-стрит, в земли кафедрального собора и Некрополиса. Они бушуют в магазинах и на остановках, вокруг угрюмых черных зданий покрытого копотью города.

Незнакомые люди останавливают друг друга, чтобы расспросить, присоединяются к беседам без приглашения.

Передаваясь из уст в уста, новости пересекают реку. Они устремляются по черным пасмурным проходам между многоквартирными домами Горбалза и в зеленые пригороды Саутсайда. Тучей летя на восток, новости достигают верфей и сухих доков. Машинисты подъемных кранов спускаются из своих высотных кабин, чтобы выслушать вести. Сварщики останавливаются, не закончив шва. Спеша вдоль реки, в Гилморхилл, новости достигают ушей студентов, и матрон, и академиков. Переведенные на польский, гэльский, итальянский и французский языки, они летят на восток вдоль железнодорожных путей, через закрытое общество и осыпающиеся многоквартирные дома Деннистауна – района, который, по слухам, возник с той поры, как цирк Буффало Билла выступал здесь на пустыре.

Новости врываются в дверь таверны «Голова сарацина», объявляясь в желтом от дыма воздухе. Двое мужчин, сидящих на тех самых местах, где Адам Смит и доктор Джонсон состязались в питии и сквернословии, чокаются стаканами и радостно кричат.

Новости врываются в пабы с фасадами, на которых начерчены призывы ненавидеть католиков, ужас протестантов; эти язвы растравляются и гноятся со времен Реформации. Новости затопляют темный «Паркхед фордж», где работают ирландские католики-иммигранты, потому что никто из людей, имеющих выбор, не стал бы выполнять такую работу.

Далеко на побережье Аргайла новости достигают ушей Бриджит Мануэль, сидящей на кровати в темном номере отеля, оплаченного газетой «Эмпайр ньюс». Она баюкает маленькую гипсовую статуэтку святого Антония, которую привезла с собой из дома, и плачет, пока ее муж вешает телефонную трубку.

Новости путешествуют на север, быстро, по железнодорожным путям и трамвайным линиям, ударяются о крепкий черный базальтовый утес Кампси-Феллс и откатываются обратно, гремя через город.

За час до того, как вечерние выпуски газет высыхают после прессов, все в Глазго уже знают, что его повесят через месяц, – и празднуют, потому что тогда их беды останутся позади.