|
Паз присел на кровати, привлек ее к себе и держал в объятиях, пока она орошала слезами его грудь. — Что-то не так? Я тебя обидел? — допытывался он, но в кои-то веки его подружка не смогла найти слов. Чуть позже, умыв в ванной зареванное лицо и облачившись в белый махровый гостиничный халат, она присела на краешек постели и сказала: — Просто все это слишком уж неожиданно. Извини. — Нет проблем. Давай попробую догадаться. Я тебе нравлюсь, но недостаточно, чтобы выйти за меня замуж, и ты не хотела задеть мои чувства. Я предположу, что наблюдал отнюдь не слезы счастья и мое предложение тебе по барабану. — Нет и нет. Не по барабану. И вообще, это не имеет отношения к тебе. Ох, ну как же объяснить, чтобы не выглядеть абсолютно чокнутой? Ну давай, Шафтель, используй свой пресловутый дар слова. В общем, так: у меня нет сердца. То есть оно у меня есть, но не такое, как у обычных людей. — Как у железного дровосека? — Почти. Та часть, которая у нормальных людей занята семейными заботами, детьми, домом, у меня полностью поглощена тем, что я делаю. Я увлекаюсь, завожу связи, черт возьми, я влюблена в тебя, если уж на то пошло. На данный момент ты для меня лучший мужчина на свете. Но пойми, Джимми, все это ничего не значит. Потому что я никогда не стану другой, отличной от себя нынешней. Нет, снова не то: рост, изменения — все это возможно, но только в связи с поэзией, а никак не в семье. Это немного похоже на послушание монашек с кровоточащими ладонями. Когда мы вместе, я веду себя наилучшим образом, но ты не видел, что бывает, когда на меня накатывает. Я перестаю мыться, причесываться и разговаривать с людьми, лопаю холодный чили прямо из консервной банки и неделями общаюсь только сама с собой. Какой младенец? Я могла бы его угробить, хотя, скорее всего, просто забыла бы в машине или ванне, ты наверняка читал о подобных происшествиях. — Получается, что у поэтов не бывает детей? — Некоторые заводят, но, как правило, это несчастные дети. Хотя, наверное, для мужчин дело обстоит не так плохо. У них могут быть жены. Но ты-то ведь не жена. Черт, я не знаю, может быть, это призрак Сильвии Платт. Или Вирджинии Вульф… Паз уставился на нее. Вирджиния Вульф?! К черту задницу Вирджинию Вульф! Она отказала ему! Послала его на хрен! Да ей морду надо разбить! Нос расквасить, повыбивать все зубы, этой жирной белой суке, этой гребаной gusano! Отвергла его?! Засадить ей ствол между ног, и… — Джимми-и-и! Дикий, пронзительный вопль вернул его к реальности. Оказывается, Уилла каким-то образом выскользнула из кровати и теперь забилась в угол комнаты по другую сторону от ночного столика. Ее лицо, и так-то бледное, приобрело синевато-молочный оттенок, если не считать красных, заплаканных глаз и наливающихся кровью отметин на шее. — Что? — воскликнул он. — Что происходит? — Боже мой, Джимми, я чуть с жизнью не попрощалась. Ни дать ни взять, история с Джекилом и долбаным Хайдом: схватил меня за шею, сдавил, а лицо у тебя было такое, такое… Как будто из моей чертовой книги. Она неуверенно поднялась на ноги. — Надеюсь, ты очухался, ха-ха. Что случилось? Некоторые затруднения с восприятием отказа? Пазу, однако, было не до шуток. На него накатил приступ презрения к себе вкупе с растерянностью и нешуточным испугом. Схватив одежду, он принялся засовывать в нее конечности, что получалось не слишком ловко. Вдобавок обнаружилось, что он весь липкий: ему страшно хотелось принять душ, но момент, похоже, был не самый подходящий. — Извини, — сказала она, — я вывела тебя из себя. |
